МАКСИМ   СКВОРЦОВ

 

Цикл рассказов " ФАЛЬШИВКА "

 

(Июль 1993 – Ноябрь 1994)

 

 

 

САНКТ

 

     – Ладно, брось! Не надо!

     Как раз в этот момент я всё-таки проломил череп коричневой собаке. Повертел в руках странно запачкавшуюся гантелю, замешкался, повертел в руках, бросил рядом, медленно ушёл.

     Пошёл по пятам, почти наступая на след, а то вдруг отставал, ни того, ни другого не замечая.

     Возле Смоленки (в 35-ти минутах ходьбы) цыганка нагадала мне пропажу часов,  что и произошло мгновенно. скачать текст

     Люди останавливались передо мной, и я не мог тогда идти дальше. Что было делать?

     Так и поплыли рядом корабль "Берлин" и крейсер "Аврора".

     Вчера звонил из Кижей – не соединяют. Сегодня утром собаку убил во дворе – не понимаю зачем. До этого позавчера ночью убил её... Во сне.

     Нога, как масляная, под тяжестью другой подевалась куда-то (на лавочке сижу (нога на ногу)).

     Огромный коричневый пудель до последнего времени имел в холке высоту, совпадающую с моим ростом при рождении. Пятьдесят три сантиметра.

     В ту самую секунду,  одновременно с пуделем, в соседнем дворе сорвался с качелей девочкин сын и разбил себе голову. Но не насмерть.

     Квартира сорок четыре. На Масловке ещё один музыкальный магазин открыли. Места себе не нахожу. Корабли полузатопленные видел в Неве-реке сегодня. Рядом сидит хаотично мыслящий медвежонок фотографический на цепочке,  словно брелок, братец мой названый. Суженый каждого, кому необходимость присуща как таковая и,  в частности, (в частности) в открыточках со знаменательных мест. Сплошным потоком дождевые ударения. В лужах места не остается – так много капель.

     Несите, несите меня крошечные валькирии вниз головой по воде, по Фонтанке.

     На Невском, с мокрыми волосами – ещё нет никого. У Казанского Воробьиного Царя поймал в футляр от часов; в лес отвёз, продал цыганам – часов не вернул.

     Постоял с минуту, помялся весь, руку в карман положил. Понятное дело, небо полутёмное фотографирует меня. Молния – фотовспышка. Гроза.

     Странная собака привиделась на пороге сна: даже не собака, – голова собачья, овчарочья, на кудрявых четырех лапках облаяла громко, но потом поняла, кто я такой и стала просить кушать и взять к себе. Отказался.

     Это(,) надо  сказать(,) в тот день,  когда маленький чёрный пудель мочился в мой ботинок.  Нога была там же. Во сне.

     А если мне парки привиделись и видятся часто,  то значит ли это что-либо вообще наряду с троекратным сноявлением воды всевозможной?!

     Здесь, на канале,  блестящая чернота – какой-то неживой ртутный блеск. Здесь у многих такое в глазах.

     В Петербурге тропический ливень.  Бесконечный,  угрожающий жизни. Наказание случится утром. Утро...

     Иду по улице, не узнаю никого, а вокруг все здороваются друг с другом. В порядке вещей.

     На Марсовом поле молодые девочко-мамы катят перед собой сыновей в луноходах.

     Я так теперь сны научился смотреть! Скоро-скоро. Под кроватью "Голубая стрела" выезжает на проезжую часть. Тут и сон наступил.

     ...И это тут-то мне и предстоит купаться?  Разводы бензина и разбухшие щепочки. Когда возвращаюсь, море уже чистое и зеленоватое. "Тепло..." – успеваю подумать.

     Собака-собака, зачем я тебя убил? Откуда же тебе знать? Лежишь себе пыльная и с корочкой на голове. Да сколько же в тебе всяких комочков-щеночков! Кто же мог знать!?

     Всегда боялся оказаться внезапно на смертельной высоте: вдруг повиснуть на люстре в Большом зале  Московской  Консерватории  или оказаться на шпиле Останкинской телебашни.  Часто видел в детстве один сон:  на земле установлена очень высокая и тонкая железная дуга,  вершина которой находится  на высоте,  наверное,  метров пятиста над землей; ветер свищет немилосердный, а я сижу на самом верху и отчетливо понимаю, что вот-вот упаду, и нет другого выхода кроме того, чтобы разве что ускорить процесс, что и делаю.

     Чёрт возьми, для чего убита собака? Ведь я так люблю животных и добрых женщин, а к мужчинам вообще отношусь, как к себе самому!

     Милая, коричневая, собачка-сестричка, прости меня, миленькая!

     Лапочка, Коричневая,  пушистенькая,  маленькая, прости меня, очень тебя прошу. Я так больше никогда не буду.

     И снова  странные  женоподобные ястребы макали меня головой в блестящую ртутную массу.  Ртутный рефлекс у золотой рыбки,  которая переселилась поближе к Создателю;  которую вижу при каждом удобном случае (погружения).

     Все простите меня опять.  Пришлите мне совершеннолетнюю женщину-дитя, которая бы... А так подумаешь, и ничего вроде бы и не надо. И ту, из-за которой больше не надо, тоже не надо. Чего делать?

     Существует же где-то мой московский дворик! Или нет..? Или как с улицей Репина, по которой прошел однажды и навсегда потерял в незнакомом городе.

     Ещё один забавный случай. Поймал как-то женщину много старше себя для воплощения детских эротических мечтаний.  Связал, раздел и... чёрт его знает, что такое... Развязал, извинился – она всё поняла. Больше мы не встречались.

     Хочу на чём-нибудь тонком балансировать.

     Где то сейчас душа собаки с проломленным черепом? Как это я до сих пор живу?

     Говорят, Нева-река больше не имеет течения.  Ей теперь хватает пространства между двумя берегами.

     Вот уже корабль "Берлин" возвращается, но "Аврора" так и исчезла.

     Девочка целует детскую "матроску" своего сына. Заглядывает в рукава, но ребёнка как не бывало.

     Все, все мои дети не от меня. В подтверждение этому, девочка и собачка, взявшись за руки, шествуют по набережной три часа ночи подряд.

     Невский проспект даже уже и не лжёт – он просто с ума сошёл. Ополоумел.

     "Ребёнок потерялся!  Ребёнок потерялся!" – закричали на мостовой.  Вскоре под автобусом нашёлся целый и невредимый семимесячный мальчик, сжимающий в кулачках клочья коричневой шерсти.

     Девочка прижала сокровище к своей симпатичной грудке и побежала  прочь.  Прибежала  девочка  на Тверской  бульвар и увидела,  как я там с собакой гуляю и сигарету курю в темноте.  Тут и Воробьиный Царь девочке на макушку сел.

 

     P.S. Собака меня через какое-то время простила и ожила,  а вот о девочке я с тех пор ничего  не слыхал.

  

                                                 Июль 1993

 

 

 

 

КОНЦЕРТ

 

     О чём бишь?..

     Мальчик шёл в ноябре и провалился в сугроб. Захлебнулось горло. А тело осталось на поверхности.

     По заснеженной улице шла девочка со скрипкой,  поравнялась с трупом мальчика и, боязливо озираясь, забрала его шапку и шарф. Пошла дальше и через минуту купила себе сигарет. На Тверском бульваре она села на лавку, предварительно расчистив место для попки, и закурила.

     Ей вспомнился выпускной вечер в школе и Вася Петров. Теперь она не знала, что делать.

     Прошлой ночью, после Бунюэля, ей приснился сон, в котором знакомые мужчины делились с ней своими  фантазиями.  Из  всего услышанного тогда,  сейчас она помнила только сон своего младшего брата о том, как он шёл по улице и утонул в снегу.

     На этой мысли она повертела в руках ещё не остывшую шапку и пристально посмотрела сквозь снегопад.

     Она подышала  на свои тонкие пальцы,  одновременно прокручивая в голове весь скрипичный концерт композитора П., в котором через несколько часов ей предстояло солировать.

     В этом году дед Мороз пообещал ей,  что она выйдет замуж и будет счастлива в браке.  Тем не менее, шёл ноябрь, а предложений так до сих пор и не поступало.

     Правда, у неё был мальчик восемнадцати лет,  который её иногда ласкал, но ему было ещё рано жениться.

     До начала концерта ещё оставалось время,  и девочка решила нанести два визита:  к подруге  и  к Косте.

 

     Когда она  позвонила  в  дверь,  Настя  встретила её очень веселая и красиво одетая,  словно на праздник.

    – Здравствуй, Настя! У вас что, праздник? – спросила девочка с порога.

     – Ой, Имярек, привет! Да у меня же сегодня день рождения! – ответила Настя и недоумённо поцеловала подругу.

     – А я что-то всё забывать стала... – смущенно улыбнулась девочка.

     – Ну ты входи! Мы как раз сейчас чай будем пить!

     Настя схватила девочку за рукав и потащила в гостиную.  Через какое-то время, когда все вдоволь поели торта, девочка собралась уходить. Настя же, провожая её, всё приговаривала устало: "Ах, моя милая Имярек,  я тебя так люблю,  так люблю! Что хочешь для тебя сделаю! Ну скажи, вот чего ты, например,  хочешь?" "Настя,  я хочу,  чтобы мы с тобой перестали дружить" – ответствовала девочка. Тогда Настя наклонилась к подруге и сказала, участливо понизив голос: "У тебя чего, с Костиком какая-нибудь хуйня?.. Ну ты, главное, не расстраивайся, я тебе позвоню!" И с этими словами заперла за ней дверь.

     Девочка пошла,  пошла по улице,  кушая пирожок с котёнком. Иногда, когда поблизости не было параллельных прохожих,  она высовывала язычок и ловила ртом снежинки,  которые таяли и стекали грязной водой под язык;  нависали на его внутренней поверхности и скатывались мутными каплями по розовой уздечке (кстати, девочка слегка картавила), и тогда приходилось глотать или сплёвывать.

     А Костя жил на Малой Бронной,  в моей квартире,  хотя не имел ко мне никакого отношения.  Иными словами,  в ткани моего произведения только Костя-то в этой квартире и жил, а в реальности мы вообще никогда не встречались.

     Девочке нравилось,  что идёт снег, и она не торопилась. Тем не менее, через несколько минут она позвонила в дверь. Мерзкий старушечий голос вопросил по ту сторону: "Кто там?"

   – Это Имярек. – ответила девочка, но старуха всё равно не торопилась.

   – Кости нет дома! – проорала она из-за запертой двери,  искренне пытаясь придать своему голосу тон интеллигентной пожилой женщины.

   – Мама, ну что ты несёшь? – послышался более молодой женский крик...

     Это была костина тётя, и через несколько минут стали открывать.

     Когда девочка наконец вошла, бабушка Кости смущенно заморгала:

   – Ах, он дома?! Господи, а я думала, его нет.

   – Костя спит, Имярек. – сказала тётя.

   – Да  не  сплю я,  черт возьми!  - закричал Костя и с растрепанными волосами выкатился из своей комнаты.

     Девочка разделась,  и они вместе вошли обратно. Там она сидела, сдвинув ноги, а Костя тоже молчал.

   – Я тебя люблю. – тихо произнесла девочка.

   – И я... – сказал Костя и продолжал, – сегодня у Насти день рождения, но я не об этом. Я шёл сегодня в институт и купить сигарет.  Очень хотелось спать и поэтому, когда я оступился и упал лицом в снег,  сразу наступил сон.  Мне снилось,  что тебе сейчас очень трудно. Когда я проснулся, выяснилось, что у меня пропали шапка и шарф. Тут я всё понял про тебя, но пока не скажу.

     Девочка молча достала из сумки найденные утром шапку и шарф и протянула Косте.

    – Нет, это не то. – сказал он, и ей пришлось положить всё обратно.

     Времени было мало, поэтому девочка быстро разделась, и Костя её поласкал языком, а затем одел и проводил  до  дверей со словами "тебе нужно зайти домой перед концертом. Если хочешь, я тебя потом встречу."

    – Да.

     Когда она спустилась по лестнице, ей снова вспомнился выпускной вечер и Вася Петров.

 

 

     И вот девочка прибежала домой, и ей снова открыла костина бабушка, добрая и свежая старушка, похожая на колобка.

     – Здравствуй,  дочка! – сказала старая женщина и,  грустно улыбнувшись, развернулась и пошла в комнату.

     Девочка снова разделась, кинула скрипку на постель и закурила. Вот приоткрылась дверь в её комнату, и бабушка Кости появилась опять.

     – Что с тобой,  мама? – спросила девочка. Её ничуть не удивляло, что делает эта женщина в её доме. Она уже успела привыкнуть к двум костиным бабушкам, одна из которых была её матерью.

     – У нас горе, милая моя Имярек. – сказала навзрыд старушка. – У нас Анечка умерла.

     – Господи, когда же это? – как можно эмоциональнее спросила девочка.

     – Анечка шла вчера с концерта.  Это точно.  Я узнавала,  концерт действительно был.  А потом... никто не знает, что произошло – только утром Анечку нашли мёртвой на улице Герцена. Она ничком лежала в снегу, рядом разбитая скрипка, волосы растрепаны, а крови вообще никакой не было – просто сердце не бьется и все.

     – Господи, какой ужас! - почти натурально воскликнула девочка.

     – Ой,  милочка моя,  и не говори!  Господи! Господи! И ведь несчастья одно за другим! Ну что ты будешь делать?! Ведь только год назад Костенька, анечкин сын, утонул то ли просто в снегу, то ли под лёд провалился.  Похоронили мальчишку – все слёзы выплакали.  Ведь ему же всего семнадцать было!  За что же? Господи!..

     – Не плачь, старая! – стала утешать старушку девочка.

     – Господи! Анечка! Анечка моя! Нет, нет моей Анечки! Нет моей девочки!

     Девочка устала слушать старухины причитания и стала одеваться, поскольку, в самом деле, было уже пора на концерт.

     Она встала у зеркала в коридоре,  причесалась, поиграла немного на скрипке, застегнула пальто и вышла из дома.

     Снег стал сильней, и девочка боялась, что у неё потечет тушь с ресничек и отвалится  «удлинитель». Ей нравилось, что после концерта её встретит Костя.

     Она вышла на улицу Герцена, по пути к Консерватории размахивая скрипкой, которую устала нести на плече. Было уже темно.

     За несколько домов до памятника Чайковскому она свернула в какой-то чёрный зимний двор и  вошла в подъезд. Сердце почти не билось. Предстоящий концерт композитора П. вдруг показался девочке далеким, малозначащим воспоминанием.

     Она спустилась к двери в подвал и на секунду остановилась поправить колготки,  не замечая приклеенной к железу афишы:

 

ВАСИЛИЙ П. КОНЦЕРТ ДЛЯ ОДНОЙ СКРИПКИ N 40.

ИСПОЛНЯЕТ АННА ПЕТРОВА.

 

     Аня вошла в подвал и сразу оказалась в середине светлого пятна.  Она подняла голову  и  поняла, что источником этого света является настольная лампа, прикрученная к какому-то крюку на потолке.

     Аня разделась и вынула скрипку.  Перед тем,  как прижаться к ней подбородком,  она посмотрела в глубину и не увидела там никого, кроме Васи Петрова, который сидел на газете, подстеленной на каменный пол.

     "Начинай!" – сказал Вася Петров и взмахнул палочкой.

  

                                               Ноябрь 1993

 

  

ОГРАНИЧЕНИЕ

 

     Споткнулся о дверной косяк. Перековырнулся, словно клоун-паяц. Рука отвалилась, упала на пол. Поднял – не прирастает. Всё.

     Дальше двинулся по квартире. Босиком. Тапок ещё на входе не нашел. Весной снег растает.

     Кого любить, кого жаловать, кого жалеть, кого разжаловать...

     Всё растерять, вывалить на стол. Искать хлам. Любить душу. Свою физиологическую обусловленность. Что же мать моя роется в шкафу,  мне мешает? Господи, пальцы сигаретами провоняли – какую из женщин такими пальцами ласкать? У кого в поле зрения находиться?

     А был бы бессмертен – конечно,  было бы по-другому. Как? Как мне быть? И онанизм этот мне надоел! И что эта поэзия-сучка всё время облизывает, обсасывает меня, как конфетку?!.

     Собака с сосками отвисшими бегает по двору, кусает беременных женщин за сапоги.

     Вдовствующая королева развратная хочет ребенка и всё понимает, что не может иметь, но хочет, но хочет, хочет, хочет, будто кто её щекочет.

     Пролетел свиристель, сделал мне на свирель белой голубиной росой.

     Почта сломалась – почтальоны с голоду пухнут.

     Что если бомба у меня взорвалась под кроватью,  а у тела нет сил даже на то,  чтобы разлететься на куски.

     Катерина Измайлова плохо кончила. Я кончу хорошо. Нам за это венков принесут. А мы в гробу голые. Одежда истлела. Холодно. Мерзко. Темно. Воняет. Почесаться не можно. Во рту какая-то опрелость.

     С течением времени гениталии исчезают бесследно - остается только лобковая кость.

     У многих в гробу такой интеллигентный вид.  Успеть бы с ....... коротать ночи и вместе бояться. На обоях царапать стишки.  Плакать.  Течь у нее по щекам. Ободрять, ни во что не веруя самому. Спрятаться за щитом её веры, возникшей на пустом месте. До утра.

     Может быть, купить в магазине картошки, чтобы сварить? Что бы сварить?

     Я сторож в доме,  который многое ранее обусловил.  Я ночной клоун по вызову. Придут бандиты - я стану их веселить по канонам работы.  Или стучатся утром кто надо – не могут открыть.  Я,  известно, перекурил – сердце остановилось, к примеру. Нет рядом сильного Вовы Афанасьева, который грудную клетку бы мне посжимал. Я бы опять за своё и благодарно глядел. Ожил.

     В принципе, что здесь такого? Кого ныне удивишь этим? А ты задумайся!

     Он ей казался интересующим её человеком с высоким уровнем внутренней проблемы. Потом возьми, да и ляпни, что всё, де, игры на сексуальной почве. Через день одумался – сказал, что вообще всё хуйня, и правильно,  как сначала. Она совсем запуталась, бедняжка, и как-то ненарочно разлюбила.

 

     Флюгер вращался,  магнитофонная лента порвалась,  у всех малышей одновременно башня развалилась из кубиков, а и голова с плечиков заодно.

     Надо прекращать  текстуальную интервенцию.  Не выходить за себя.  Так ведь никогда и не получалось! На границе танки всегда разворачивались под Маяковского.

     Взять женщину под пиздцы и вообще всё,  что хочешь. В конце концов,  после, перед сном, всегда можно извиниться.

     Ненавижу! Слёзы мои непростительные.

     Она всё всхлипывала: "Волчок! Волчок!", и мою руку к груди прижимала бывшая глупенькая моя.  И все здесь, в этой комнате, всё понимают, а на самом деле и рядом-то никогда их здесь не стояло!

     Господи, за что мне наказание такое! Хотя, блядь, у тебя всегда всё не пришей рукав!

     Нет, не спорю,  бог,  может, и есть, но только сам-то он вряд ли об этом знает... А старших нет никого, кто мог бы подсказать, научить дурачка, дурашку маленькую.

     Иисус был атеистом, но очень сентиментальным юношей. Вот он и ушёл в ничто, чтоб обнадёжить дурачков человеческих, к коим сострадание испытывал и коими девочка его, ласковая подружка, генетически была обусловлена.

     Можно ли лгать?

     Волчонок с  котёночком хлещут в углу кислое молочко. И эта, и эта жизнь пройдёт! И самое ужасное, что и в эту любовь просочится клетчатая пустота...

     Вот я сижу перед её матерью, и всем за этим столом отлично известно, зачем я здесь: чтобы во влагалище её дочери вошёл наконец мой член.

     И ты, девочка, пойми, что я делаю это, чтобы не писать о том, что меня действительно волнует... Чтобы не выходить на утоптанную пыльную дорогу искренней, всхлипывающей такой чистоты бесплодной, богоугодной.

     В принципе, что здесь такого? Кого ныне удивишь этим? А ты задумайся!

     А был бы бессмертен – конечно, было бы по-другому.

    Почта сломалась, почтальоны с голоду пухнут. Собака с отвисшими сосками бегает по двору, кусает беременных женщин за сапоги.

     А мы в гробу голые. С течением времени гениталии исчезают.

     Господи, за что мне наказание такое! Иисус был атеистом! Споткнулся о дверной косяк, перековырнулся, словно клоун-паяц. Рука отвалилась – упала на пол. Всё растерять, вывалить на стол.

     Темно. У кого в поле зрения находиться?

     Любить душу. Свою физиологическую обусловленность.  Спрятаться за щитом её веры,  возникшей на пустом месте. До утра.

     Утром стучатся кто надо – не могут открыть. Нет рядом сильного Вовы Афанасьева.

     Взять женщину под пиздцы и вообще всё, что хочешь. Можно ли лгать? В конце концов, после, перед сном, всегда можно извиниться.

     Надо прекращать текстуальную интервенцию! И эта, и эта жизнь пройдёт! А старших нет никого, кто мог бы подсказать, научить дурачка, дурашку маленькую.

     Дальше двинулся по квартире.  Босиком.  И быть иначе не может,  чтобы не выходить на утоптанную пыльную дорогу искренней, всхлипывающей такой чистоты бесплодной, богоугодной.

     Ненавижу слезы мои непростительные! Я ночной клоун по вызову. Перед сном всегда можно извиниться.

     Я сторож в доме, который ранее многое обусловил.

     Весной снег растает. Рука отвалилась, не прирастает – любить душу! А был бы бессмертен – конечно, было бы по-другому.

     Вот я сижу перед её матерью, возникшей на пустом месте. До утра. Не прирастает.

     Придут бандиты взять женщину под пиздцы. Кого ныне удивишь этим? Иисус был атеистом.

     Он ей казался интересующим человеком с высоким уровнем внутренней проблемы. Потом возьми, да  и ляпни, что всё-де игры на сексуальной почве.

     Через день одумался – сказал, что вообще всё хуйня и правильно, как сначала. Она совсем запуталась,  бедняжка, и ненарочно как-то его разлюбила. А старших нет никого, кто мог бы подсказать, научить дурачка, дурашку маленькую.

     Почта сломалась, а мы в гробу голые. Во рту какая-то опрелость.

     У всех малышей одновременно башня из кубиков развалилась. Рука отвалилась – упала на пол. Одежда истлела. Весной снег растает.  А мы в гробу голые. До утра. На пустом месте. Всё. Всё растерять, вывалить на стол.  Искать хлам. А что здесь такого? Почта сломалась. Почтальоны пухнут, пухнут, пухнут, пухнут! Королева хочет, хочет, хочет, будто кто её щекочет. Кусает беременную женщину за отвисшие соски.  Любить душу, сочащуюся искренней такой, всхлипывающей чистотой бесплодной, богоугодной. Сочащуюся белой голубиной росой. Сочащуюся... Свирель...

     Господи! Господи,  пальцы твои, твои, охваченные антоновым огнем – какую рабыню пальцами такими ласкать!  Куда дальше по квартире двигаться,  когда тапок ещё на выходе не нашёл,  ещё когда весной, ещё снег,  ещё не растаял. А был бы бессмертен – конечно, было бы по-другому. А был бы бессмертен я – был бы атеистом Иисус! У кого в поле зрения находиться?

     И ты,  девочка, пойми, что я сделаю это, чтобы не писать о том, что меня действительно волнует! Чтобы не писать, чтобы не писать, чтобы не об этом – этого нет! Нет!!!

     Я сторож в доме, который ранее многое обусловил! Я ночной клоун по вызову!

     Он ей казался интересующим малышом с безвременно разваливающимся сердцем!  А  он  ей,  ей,  что все, де, игры на текстуальной почве. Надо прекращать сексуальную интервенцию! Он её разворачивал под пиздцы на марше свадебного Маяковского.  И Лилю, лилию её в рот. И лилась она, скатывалась под стол.

Прорывалось из неё.  Чашка со стола поползла. Она всё всхлипывала: "Волчок! Волчок!", и руку мою отвалившуюся к симпатичной грудке своей прижимала,  нынешняя моя. И её руки так же уже не имели плечиков.  Душа споткнулась о дверной косяк.  Лежит в гробу голая. Без меня, без неё, без гениталиев, без ничего...

     Нет рядом сильного Вовы Афанасьева, который грудную клетку бы мне посжимал, восстановил.

     Дрожит. Флюгер вращался. Или всех благодарить или просто идти против себя.

     Вот перековырнулся по вызову, как ночной клоун-паяц. Тут и голова заодно капнула с шеи в тихий омут, тихую муть с бензиновой пленкой.

     Бомба у меня взорвалась под кроватью. Змея ползёт между пальцев ног, покусывает большой и щекочет развратную королеву маленькой двойней.

     Игра без зрителей в чудодейственный лес.  А душа моя  обусловленная  взорвалась  под  кроватью. Лгать невозможно. Я ночной клоун-паяц. Ненавижу слёзы мои непростительные.

     Хи-хи-хи! Волчок!  Ха-ха-ха!  Почта!  Хи-хи-хи!  Собака!  Ха-ха-ха!  Девочка!  Хи-хи-хи!  Душа! Ха-ха-ха!  Иисус!  Хи-хи-хи!  Волчок!  Ха-ха-ха!  Флюгер! Хи-хи-хи! Афанасьев! Ха-ха-ха! Голова моя! Хи-хи-хи!  Девочка!  Ха-ха-ха!  Волчок!  Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Клоун!!!

Огромный свиристель

в моё окно влетель

залез ко мне в постель

и откусил свирель...

 

     Голубушка Почта пальцы Господа в рот – и всё на живот.  Голая молодая Бомба-змея  под  кроватью моей разрыдалась. Вырвалось у неё. Рука моя отвалившаяся шарила в темноте...

 

     Рыба влетела в окно, затем в рот, и на дно!

     Подпиздцы, подпиздцы,  пожалуйста!  Не подпиздцу!  Я ничего больше не подпиздцу! Я уже никогда, никогда ничего больше не подпиздцу!

     Темно. Снег весной растерять. Пахнущий псиной, уже не пушистый, серебряный такой порох, которым бомба моя начинена от бога, от рождения. Вот и она, вот и она со временем – бух!!!

 

     Кого любить, кого жаловать, кого жалеть, кого разжаловать. Идти по улице.

  

                                                Декабрь 1993

 

  

НИША

 

 ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой читатель знакомится с главной героиней,  узнаёт несколько пикантных подробностей из её биографии и остается в недоумении.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Светлана обещает Андрею выполнить его самое сокровенное желание, если у неё будет время и настроение.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой дон Хуан предлагает Светлане и Андрею уехать из этого города и по возможности сделать это незаметно.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой у Андрея ломается автомобиль,  а Евгений,  бывший одноклассник Светланы, как раз в это самое время пьёт у неё чай.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Андрей в результате внезапно начавшегося снегопада заживо замерзает,  и  все планы рушатся.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой всё возвращается на круги своя, и вскоре после этого начинается снова.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой дон Хуан не советует Светлане и Андрею покидать этот город, а в противном случае обещает исполнить желание Андрея.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой у Светланы в самый неподходящий момент рвутся колготки, а её бывшая одноклассница Валерия как раз в это самое время пьёт с Андреем водку.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой Светлана ждет внезапного снегопада,  но, не дождавшись, случайно уезжает в Петербург. Снегопад настигает её в дороге.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой следователь приводит Андрею неоспоримые доказательства того, что тот виновен в смерти Валерии, и берёт с него подписку о невыезде.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой дон Хуан советует Андрею уехать из города, вопреки рекомендациям следователя.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой происходит крушение поезда, следующего по маршруту "Москва - Санкт-Петербург",  вследствие чего у Светланы освобождается масса времени и возникает настроение, подходящее для исполнения сокровенного желания Андрея, что она и делает.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой следователь недоумевает и в конце концов закрывает дело об убийстве Валерии.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,  в которой дон Хуан настоятельно рекомендует следователю покинуть город и сделать это по возможности незаметно.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой всё повторяется с самого начала и  кончается  событиями  четырнадцатой главы.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Светлана, Андрей и следователь попадают в Аравийскую пустыню, и через три дня Андрей проваливается в змеиную нору.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой следователь и Светлана пытаются оказать Андрею  посильную помощь, но уяснив, что сие предприятие безнадежно, строят планы на будущее.

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой Светлана и следователь рассуждают о литературе и искусстве.

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой повествуется о жизни Валерии после смерти.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой Валерия попадает в Ад, и встречает там Андрея и Евгения.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой мертвая Валерия выходит замуж за мертвого Андрея, и у них рождается сын от Евгения.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,  в которой дон Хуан хочет,  подобно Орфею,  вывести Валерию из Ада, но Андрей превращает его в соляной столб.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой незнакомец терпит кораблекрушение, и его выбрасывает волной на необитаемый остров.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Синдбад-мореход находит на необитаемом острове сокровища и чахнет над ними.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, в которой следователю и Светлане открывается тайна тайн, и они попадают в Ад.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ, в которой соляной столб рекомендует им немедленно покинуть загробный мир, а следователь узнает в ребёнке Валерии себя самого, после чего все повторяется вновь.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ, в которой Светлана просыпается в своей собственной спальне и понимает, что она и Валерия - одно и то же лицо,  но что она тем не менее все ещё в Аду, а дон Хуан – это всего лишь персонаж Карлоса Кастанеды, который всегда казался ей малоинтересным автором.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ, в которой у Андрея внезапно заводится автомобиль, сломавшийся в четвертой главе, в результате чего никакой Андрей заживо не замерзает, снегопад не следует вовсе, а Светлана отменяет назначенную ранее встречу со своим одноклассником Евгением.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ, в которой Валерия обвиняет следователя в убийстве Евгения, а следователь, собственно, выкалывает себе глаза и бежит из Ада.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ,  в которой Валерия и Андрей тоже узнают тайну тайн и спускаются во второй Ад на поиски Евгения.  но находят его в третьем Чистилище в образе сундука с сокровищами, найденного Синдбадом-мореходом на необитаемом острове.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ,  в которой Бог призывает к себе сына Валерии и поручает ему дело об убийстве его матери. С точки зрения Бога, предполагаемый убийца - Андрей.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ,  в которой выясняется,  что в смерти Валерии виновата сама Светлана, а слепой следователь проваливается в змеиную нору.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой главная героиня, Вергилий и Незнакомец, прогуливаясь по Тверской улице, нос к носу сталкиваются со Светланой, Синдбадом-мореходом и Евгением, но они вроде бы незнакомы, и прогулка продолжается как ни в чем не бывало...

 

                                                 Октябрь 1994

 

 

  

ВОДОСТОК

 

       (Никому не посвящается. Совпадения случайны.)

 

 

     Европеец молчал. Азиат сидел на полу. Рядом лежал азиатов мешок, в котором копошилась змея.

     Над домом плыла луна.

     Эвелина постирала свою одежду, и теперь была нагая. Она ела. Европеец смотрел на её пупок.

     - Нравится? - спросила Эвелина.

     - Да. - сказал Европеец. Азиат молчал.

     - Все пески да пески? - спросила Эвелина.

     - Да. - сказал Европеец, а Азиат нечаянно опрокинул свою пиалу.

     - Можешь сказать мне спасибо! - сказала Эвелина, и непринужденно почесала себе пах.

     - Скажи, выбор имени случаен? - спросил Европеец.

     - Да. - ответила Эвелина - Отстань!

     - Знаешь, я любил ее... - сказал Европеец.

     Эвелина набрала в рот воды и стала полоскать зубы.  Потом срыгнула себе на голую грудь,  словно младенец.

     Это умилило Европейца, и он сочинил стишок. Азиат молчал.

    Вскоре в дверь позвонили - пришел Я.  Я попил чаю,  и, когда ушел, Европеец сказал обо мне: "Чудак-человек..."

    Ему хотелось положить Эвелину на стол,  раздвинуть ей ноги и больно укусить в щель.