К О С М О С
Автор и составитель:
Максим Скворцов.
ЭПИГРаФ:
Жил да был на белом свете
удивительный цветок:
головой качал на север,
– лепестками на восток.
...А когда он буйной глАвой
окончательно поник,
никакой посмертной славы
не воспоследовало...
Космос начолаётся
з вывезги. Ягобы – теАтр он. Губошлёпп. Возникают тотчас же вопросы любителей,
но не как, мол, что. Никаких «почему»! «Космобили» движутся со скоростями
крейсеров, если даже и не искать аналогий специальных; если даже плакать
горючей слезой или светиться, яко горящая нэфть. В будущем будет одно-то и
«буду» только. Но это не там, где все...
Всего лишь только
вызуньйё свай язычок – немой холод отгрузит; не мой молот ударит въ лобъ!
Чик-чирик. Слишком долго ты спал. Таперь ты тока... Маяк. ГорабАли тобя не
обходят, но вниманием лишь, потому что маяк – враг, хоть и друг. Хоть бы да
даже и ходь. Изморозь...
Многим кассомОс
(космос) не открывается без пароля. Даже упорствО и ухАрство не всъегда
помазают. Там, знает понаслушке любой, на розовом крёстле сильдит лялюлый
(лиловый) король.
Слеза, как
сказано, не поможет. Только социальное ксмобилЕ, как залог твоих будущих проб
жаренныго пера, твоих фильмов и книжек, твоих стрекочущих грыгарОв... И тогда,
то бишь тут, иногда помогает среда, но не как Понедельник, а како пространство
для прочих вложений, если не сказать, что просто пространство. Тут раздвигается
воздух – шкряк, тудо взьйя сила рывком илли, как Маяковской, впервые описал еще
тогда не имеющий действия героин, тощий как нецерковная мышь, – не
раскоромленный тогда еще, не имеющий силы сон...
Приходит корабль
за тобой, а ты его неправильно ждешь. Не те выбрал штаны, не те носки, не тот
ирокез, – не ожидал, ведОмо, шо прямо на дом пожалуются и вот, –
неготовность!!!
А прёжде
мобильный ты был. Всегда в иной час был ты тот, кто, не кот...орый, а словом
пароли зднал. Теперь же, коза истинный кассомос настигает, – нэ по рАзмэру двой
госпОдимобиль.
Что ж, будем
встречаться и впредь. Предлагать будем и встреч новых ждать. Потому-то всё это
и так почти океан: ты мне – я тебе – вот и весь SOS!
Следом вы сейчас
встретитесь с мухою да стрекозкой Наташей, каковые, это слово надо запомнить,
«подпруги».
Стрекозка-стрекозка!!!
Ну вот, кажется, слово уже и забыто не то. Помнят только, подпруги они.
Наташа-Наташа!!!
Ну вот, кажется, слово уже и забыто не то. Помнит только Маришенька, муха она.
Маришенька: Космос?
Космос: Да,
Маришенька! Всегда будет мой ответ тебе да!..
Маришенька: Нет, Кассомосс, кажется, я забыла парудОль. Или это был ПАрдон,
спешившийся, но такой красавец-наездник! Или паруль? Я не помню... Я все на
свете забыла теперь, теперь илли нынче...
Космос: Это не горе еще, Маришенька, если стрекозку вспомнишь.
Маришенька: Стрекозка, стрекозка, стрекозка, стрекозка, антрекоты, антрекоты.
Космос?
Космос: Да, Маришенька, ты уже угадала почти, пушистая моя умница! Дальше
лёти, люди, знай, глёди, но там, где запад-загад, не станешь ты золотой
проволочкою-мушкой; дольше лети, гляди-ка ты далее; не бойся, листай-листай
свою биографИню. Листай, листай, храбрая Маришенька моя!..
Маришенька: Наташа... Вот!
Космос: Да, Маришенька! Я же говорил, мой ответ всегда тебе будет «да»...
Маришенька,
Наташа,
Кассомос,
Стрекозка Немо,
выходите-ка на
поклон!..
Космобили
антеннами хлоп! Это первая победа в эфире! Первый спЕктакль! На «Ура»!
Наверняка будет свет...
Хлопайте в
дверцы! Хлопайте в дверцы! Это же счастье какое явлено здесь!!!
Бубен, бубен,
бубен, бубен, бубен!!!...
Гордость моя
затронута здесь. Космобиль за щекой у себя держит мою селезенку. Защемил, да
поди ж ты! Вы кур когда-нибудь потрошили? А воровали ль хотя б?
Все вернется еще
– не успёётё оглянуться. Оглядка – это первая есмь причина. Что желаем, то и
вращаем. Успёха бы Неумёхе!!! Видеть б цель! Для того-до и гозмозъ – вечное нам
всем наказание. Бортовой журнал разве что испещрен каракУлями счастья. Где
настигло? Кого? Знать хочу?
Космобилям трещины
в корпусах неполезны. Если есть – мОбиле ваше монотонно хромает, хрумкает
сушечкой в сухеньком ротике. Могут тут легко подломитюся ножки, – это как
слишком грубо дернуть слишком тяжелый шкарф.
Тогда повалются
на Вас книнги! Только-до и всяго! Затопчет вас слон нябёсный!.. Радости уже не
станет предвидно. Так ли я понимаю вас?
Нас – это не
вопрос. Нас понимает любой, ильбо в обрАщении мы отчлень просты. Выдвигаем
короткие рыжие усики – и наша взяла! Так пробельдим!!!
Рёбра выворотим
наизнанку «космобилю» иному, но Ваш ни в какой ни-ни! Ильбо фзё привычное,
приносное нашего уж давно ничельга нэ сдодэржит. Молчун. Молчун.
Руки да, коротки
наши, но наши клятвы... Крепки ль?
Высунем на
гимнастике утром каждый по ёжучкУ (язычку). Пускай холод немой. Пусть и молотым
в лоб!
Чего ж нам
терять-то топырь?! Да и мы и рот-до еще приотгроём; может звезда туда налетит,
сделает нам детей...
Тут трещиной
космобили и станут идти. РазОйдутся швов иллюзорные крепи. Вырвется у
кого-нибудь слово «Наташа».
Только напрасно. Пусть
даже бы и стрекозка, да у Маришеньки сегодня слишком много забот.
Кассомос. Встреча
Астероида и Тетраэдра. Плачи земные...
Горе вот в этом и
состоит. Лес густой. Космос холодный и глупый. Стрекозка ж – фантом, феерия,
фея осьмических грёз.
Оргазм мертв, или
путь до него изрезан на мелкие лёнты. Недостижимы конвульсии впредь.
Хотелось ли бы?..
Маришенька
вопрошает у космоса снова. Требует с него звездное полотно. Лишь кассомос и
сейчас еще тихое горькое шепчет ей «да»...
Кассомос. Встреча
Астероида с Тетраэдром. Плачи земные. Вот твоё горе, Маришенька! Да...
Космос летает и
кидается всякими финтифлюшками:
Понедельник.
20.45. Число установлю дома, если память будет тверда. Знаю одно: это август.
Начинаю, Перформативная функция, блядь. Но это лишь маркер. Это лишь маркер,
что помню, откуда расту. Не в уменьях забыть... Такое, что как же!..
Куда уходит мой
крик? Я все время его издаю. Куда он летит? В которое между? Я люблю тебя! Ты
слышишь ли, нет?! Уже девяносто восьмой на дворе. Он тут гуляет. Видимо,
заложив руки в брюки. Клетчатые, наверно.
Я ничего не знаю
– это чистая правда. Всегда кажется, что хуже никогда не бывало. Концентрация,
да? Видишь ли. Видимо. Скорее всего. Почему же? Отхожу ли? Если мне некогда, то
когда же? И к тому же и «почему»...
Я никак не могу
вылезти. Не имею сил слезть. Смерть этому вечному плену! Но я весь – это только
плен. Очень, право, нехитрая мысль. Мне, собственно, надлежит хорошенько
стыдиться. Ежоль я еще помню как...
Куда улетает мой
крик? Почему я кричу все время, но мой крик, словно айсберг: на поверку – одна
улыбка? И ведь это не потому вовсе, что я там сильный или вида не подаю, не по
чему иному – просто всё вовсе даже наоборот. Вопию беспрестанно, оченно громко
кричу, что мне больно, но... будто и не кричу.
Очевидно, они все в заговоре. Вот и сегодня: «ты хорошо
выглядишь» или «у тебя цветущий вид!» – я знаю, это значит одно: нам дела нет
до твоей души и твоего горя, Маришенька!; кричи-не кричи, мы не видим никаких
отклонений. Хоть оборись – вид у тебя цветущий! Мы не хотим видеть в тебе
ничего иного! Вот и сегодня тоже ты (как всегда!) замечательно выглядишь.
Иоганн Себастьян
Бах – гений. Двух мнений не может тут быть. И выглядит хорошо. Великолепен в своих
художественных творениях и воплощениях никогда не знавших его последующих
портретистов. (Блядь!) (Это я снова кричу. Мимо.)
Я очень люблю
тебя. Что это за слова? Я не знаю, что... Конечно, иначе не может быть. Счастье
только в одном – не родиться. Мне кажется, что я не могу жить без... Все эти
три года я занят лишь тем, что медленно, шаг за шагом, капля за каплей я
мучительно умираю без тебя. Я рад, что пока что так и не предал тебя. Ни на
кого не упал за эти годы мой взгляд.
Никто во всем
мире никогда не заменит мне мою единственную девочку. Пожалуйста, Господи,
верни мне её. Я не могу жить без неё. Господи, ты один знаешь, каким сплошным
мучением стали для меня эти три года. Да, именно в эти дни исполняется три
года, как мы знакомы.
В марте я видел фильм
Дэвида Линча «Шоссе в никуда». Это обо мне. Дэвид Линч наверное думает, что это
он о себе фильм снял или о каком-нибудь своем друге, но это именно обо мне. Или
о всех нас. Я не вижу никакой разницы. У всех нас цветущий вид и все мы
замечательно выглядим. Умираем, но выглядим при этом еще более замечательно,
утвердительно жизненно. И актуально, блядь.
Мне было сказано
усталым моим другом Володей очередное ни к чему не обязывающее «либо-либо». А
ещё сегодня, когда я ехал к нему, чтобы разнюхаться героином; где-то на
эскалаторе в переходе с «Тверской» на «Чеховскую» я подумал о том, что у меня
непростительно и опять же неутешительно длинная до безобразия линия жизни, но у
меня при этом такое чувство, что я все же, видимо, скоро умру, потому что
совсем нет сил.
Я быстренько
набросал в голове рассказец про то, как человек ехал в метро и вдруг, посмотрев
себе на руку, увидел, как у него, вот прямо сейчас, на глазах, что, блядь,
называется, уменьшается линия жизни. Но я ничего такого конечно же никогда не
напишу, потому что считаю, что это пошлость: такая же: как и то, что я
замечательно выгляжу и имею прекрасный цветущий вид во все дыры.
Я хочу сделать,
написать, озвучить что-нибудь доброе, но почему-то только преумножаю и без меня
сто раз написанное говно.
Мне очень больно.
В крови сейчас героин. Но сколько бы я не нюхал его, я всегда буду посылаемым
на хуй под маской фразы «ты замечательно выглядишь»...
И Ирочка моя
Елисеева приедет рано или поздно и скажет, что все у меня хорошо, меня все
любят, а просто я шизофреник, каковых двое на одну парочку многовато. Ирочка
моя Елисеева, без которой я медленно умираю. Если бы вы только знали, как
хорошо она всегда выглядит. Храни ее Господь, который тоже всегда имеет
цветущий вид. He has, блядь.
Иногда
финтифлюшки ловят бездомные кошеньки или собачи. Они подкидывают их в
разреженный зимний воздух, и кассомос обогревает их с севера своим теплым
маленьким взглядом.
Собачи урчат,
лижут друг дружку, а кошеньки выгибают спинки. Маришеньке снова слышится «да».
Короток городка
атакует. Властвуют они всем. Пядей во лбу у них шесть. Этому рады их мамки.
Папки же нету у них. Плачут сИроты Иродовы. Все-таки не во всем похожи они. На
себя? Да мама моя дорогая! И да, и в прямь прямо! Права качаются, как синекдоха
после песочной бури. Еле-еле, мол, память есчжо жилда. Она и йе-йе!
Гоп-стопуsum, блядь! Белочка побеждает! Так выгрызает, что океан. Плачут ли
волны? Их боль для нас – красота. Так часто и в жизни люлдлей. Люлдли – это
людишки, мы с вами. Мы ведь людишки, не так ли? Так! Так! – вопияет КассОмос.
Все вы людишки, мол. Один я КассомОс!
Россомаха тупая
ты! Белочка ты и сам! Хуй с тобой, что ты океан. Впрочем пятый же ведь? Не так
ли? Таг-таг-таг! Часы тебе нужно носить на руке. Плакать не нужно тебе вообще.
Я вот видеть никого не хочу, а вот возьму и сейчас на стрелку пойду. Мне,
кассомосу, сто? Двести мне. Врвзё я зднаю. Но не сдраюсь. До постлетнего буду.
Подумаешь, холода.
Флакончик.
Флакончик. Флакончик. Флакончик. Все только яркости вы и алкайте! Будет она
вам, как же! Знайте, что хочешь, – труд перетрет, да место видать не то.
Затеял Кокованя
зверюгу страшную заловить. Подготовил и сеть и аркан. Заострил пару стрел.
Изготовил и яду также. Так легче вам? Появилась типа историйка и нате: подол
тут все и задрали. Кокованя того и ждал. Стрелы все ложь. Одни намеки ждут
юношей. Мне самому это все не досуг. На работу устроиться не могу, не хочу и не
понимаю! Нелегко мне с юностью расставаться.
Вечно делаешь
что-то, потому что обязан. Хочу стрекозку Наташу! Хочу собаку! Хочу собаку!
Хочу верить и без стеснения ныть. Сколько не перечитываю себя юного, не нахожу
никаких там противоречий, не нахожу никаких недостач. Был молодец и не стало.
Одно только могу и сказать.
Космобиль мой
теряет скорость. Вскоре уж будет легко меня обороть. Я стану поездом
метрополитена. Я страсно хочу этого. Люблю и ненавижу свою я мать. Это законно.
Все выбились в люди, один я позади. Тоже закон. Да, Маришенька?
Маришенька: Да, Максимушка! Всегда мой ответ тебе будет «да»!
Максимушка: Как же жить-то мы с этим будем, Маришенька?
Маришенька: Не торопись, ты на верном пути! Кассомос все правильно рассудил.
Его «да» мне каждое: – каждое мое тебе «нет», но мое-то истинное всегда тебе
«да». Вот и обмозгуй катаклизм!
Максимушка: Да, Маришенька! Я обмозгую. Но муха ты не промах.
Антилитературное явление, по зубам, по зубам тебе! Знаю я, зочешь ты, чтоб
Наташу я вспомнил, угадал?
Маришенька:
Да, Максимушка! Я же говорила, всегда мой ответ тебе будет «да»...
Максимушка:
Маришенька, а кто такая стрекозка Немо?
Маришенька: Да это та же Наташка, только когда она о себе самой забывает и
слишком заботится о других. В эти часы имени у нее нет. Так и получается, что
как бы Немо она.
Максимушка: Маришенька, мне очень убить тебя хочется! Можно я это сделаю?..
Маришенька: Слушай, но может быть лучше Наташеньку?
Максимушка: А чем же она хороша?
Маришенька: Она о людях в заботах проводит свой стрековэк. Она молодая
красивая, заботливая и очень миловидна, как сказали б, когда это модным словом было.
Или лучше проткни ее Немо. Тогда она злой и коварной станет. В какой ни в беде
человек, все будет ей надблювать.
Максимушка: Жалко девочку. Даром стрекозка она, а то б в жены взял.
Маришенька: Возьми! Возьми! Проткни оловянною ложкой Немо ея! Пусть все
будет, как будет, будто бутафория это врвзё, хорошо?
Максимушка: Да, Маришенька! Ты же говорила сама, на каждое кассомосово «да»
будет мне твое «нет»: но не могут друг без друга небо и море, вода и огонь,
согласись?
Маришенька: Да, Максимушка! Я же говорила, мой ответ всегда тебе будет «да»!
Уррра!!! Срочно
зажгите свечи! Я Наташеньке честное имя вернул. Стерва она топырь, да Немо и
след простыл загодя на много впридёт!!! Ур-р-р-ра!!! Праздник вернулся! Победил
Лялюлый Король!
Максимушка,
Кассомос,
муха Маришенька,
Наташка-стрекозка
недобрая,
выходите-ка на
поклон!... Тут скоро занавес будет. Театр военных дёйствий. Победа ордна нар
врвзех. За ценой постоим-постоим. Будем все знать на вперед? Да? Вот и паровоз
наш подъемлет нас к облакам. У Кассомоса сводит желудок от волнующих
предвкушений...
Кассомос
намЫльден кольгда, тогда можно и даже радость приносит СОКРАЩЕНИЕ мышц. Гладко
скользим, – у нас впереди вся жизнь? Правилен ли ответ? Сегодня любому тесту
скажем мы «да». После будет не наше «нет». Так нельзя. Совсем измучил
Маришеньку. Левая лапка у ней кровотОчит. Она стала совсем, как иконка, разве
что вместо лапки у нее глаз. Открылся. Обычный такой маришенькин лапий глаз.
В руку ей был
позавчерашний сон, где все признавались в грехах. Потом бал был. Подпоручик
ПАрдон, храбрый, но спешившийся витЯзь, был на коне в этот вечер и так. Он
умел. Этот князь витЯзь. Витоутоса праправнук и храбрых иных инозёмцев он клён.
Он даже душист. Намеревается в этом году подымать со дна Атлантиду. Только там,
хавОрит он нам, возможнО построение космодрома.
Вот он какой!
Космосу угрожает. Космос его простит. А сам ПАрдон, конечно, провалится.
Он недаром
француз. Они почти немцы, а мы тех иных прапрадЕдов изрядно в Чудское. Так и где
космодром не построй, – Кассомос не любит огня. Кольца его лижут ему личикО.
Это щекотно ему. Он тогда шею мылить давай. Никогда преждее до стпени такой он
нет, не спускался.
Но дуд-до особый
прюдмед-з! Мало ли кто душист? Мало ли у кого Атлантида под боком, но не ведает
кто? Мало ли нам наших малолей? Много ли нам наших многулей? Мало. Мало. Всего
нам мало, – хочется Кассомос на посылках. Это такие дела. Называется Вонегут.
Принцип автоматического письма неверён.
Меня, кажется,
один из зверей апокалипсиса отпустил... Так, укусил, но затем отпустил. Эх,
знать бы заветные чИзъла! Тогда б на орбиту! Гордый, одинокий, единый со всем
подголовочным хламом своим, искренний ненавистник мускатного винограда, – и
весь в стеклопризме. Звезды видны. Подставляйте рты, может они вам детей туда
сделают.
Поражает ж
другое. Умудряюсь плести не Иначе вокруг стержня. Стержень – ракета. Слышишь
ли, КассомОс!? Я тебе угрожаю!!! Мыль-ка шейку свою! Будем тобя сокращать, не
надеясь ни на исход, ни на чудо. Будешь ты побежден, несмотря на мое отвращенье
к войне. Буквы не те у тебя. Это как в страшном сне. Бегаешь, ползаешь между
ног великанов и великанш, рыскаешь, думаешь: черт-те, да где же те-то, блядь,
буквы, помилуй мя, Господи-автомобиль!
Сегодня впервые
за много лет приснился бордель. Девки – одна другой краше...
Целые киллограммы
чуши хочу накидать. Задушить ими несомненный пожар, угрожающий пока только мне,
но чрез меня любой человеческой твари. Вон оно как. Язык мой – членовредитель
мой же. Он заводит меня вечно на пустыри, где со мной расправляется, извините,
блядь, энтропия. Отсюда и Кассомос как единственное спасение. Плотность текста
моего велика? Да, Маришенька! Бойся всех юнговских карликанов. Они мне никогда
не простят мой ёзУк. Подхватят, коль высуну, за юсУп и поволокут на якзыкуцИю.
Там костер и награда за все мои двадцать шесть.
Шарманка.
Пароход-телевизор. Интересно, заберет ли Шибина свой телевизорик, каковой Ваня
уже успел отволочь на студию при Московской консерватории? Интересно.
Якиманка,
Лубянка, Маросейка-стрит, белоснежная да семь гномов:
Жила-была на
свете белом (не путайте ее со цветком из эпиграфа) изумительно красивая
белоснежка. День-деньской; да то даже ерунда, что день, – время временное
проводила она... Глаза искали; руки боялись всего; только форма ногтей
оставалась безукоризненной, сколько ни обжигалися пяльцы. Про Любовь ничего
определенного вообще-то нельзя, поэтому Снежка белая не богата была на закат
(типа, его, enter, рассматривать, будучи приобнятой любимым), а тем пАчее на
рассвете. А то, знаете, бывает такое на зорьке Счастье: лучи прямо во все
глаза; масенькие пылинки в этих самых лучах летают, парят себе там
счастливенькие; ничего не жаждют уже – токмо радостно падают вниз; тогда хвать
любимую белую за... – вот это я понимаю, рассвет!
«Мир – это
бездна! Нечего тут удивляться!» – мужественно размышляла она, утирая свой
праведный пот...
Когда нет
настроения жить и любить, нечего (правильно Белая рассудила) надеяться на какую
б ни гномову метаморфозь. Тут надо терпенья решительно больше, чем у нее! Так
что же; спросите вы, обречена ли она? Да, конечно, обречена...
Стены наклоняются
на меня. Я магнит что ли? Ничего нового на земле. Вот-вот упадет очередной
первый снег. В прошлый раз я был почти счастлив, когда ты кинула в меня снежок.
Именно это время и было, как выяснилось позже, наиболее благоприятным для
протягивания... руки. Потом же нахлынуло старое. Боль, помнится – Рождество.
Резкий подъем с кровати; ночной поезд на Новогород; а там рыбаки одни; какие-то
бесконечные «тачки»: то с вокзала в аэропорт, то с аэропорта на вокзал. Далее
завтрак – «классика»: шашлык и двести грамм водки, чтоб было чем запивать.
Электричка на
Петербург. Хорошо, что на Московский вокзал. Там тоже бесконечные «тачки»: то в
Пулково, то из Пулкова. Не хватило каких-то ста рублей. Снова Московский
вокзал. Еле уехал.
В Москве уже в
6.30. В 6.45 – уже в ванной. Казалось, что счастлив. Хорваты прислали письмо и
журнал на английском, где опубликованы мои стихи в переводе.
Жизнь непонятная
штука. Пожалуй, на этом все. Все этим кончается и начинается вновь с одного и
того же: мое окно выходит на сплошную стену цвета сливочного мороженого.
Yes! Ну,
согласитесь-ка, кассомОсова соль не есть ли гидрохлорид? Не можете вспомнить, –
так и скажите: Гидрохлорид ли, гидролиз ль, Бертолетов Захар ль – нам все одно:
мы победы хотим, чтобы не знать, что делать нам с ней.
Таковые прогнозы.
Завтра меня к врачу поведут. Ох уж я ему расскажу о суицидальных своих
настроениях. Пожалуется тот тогда на судьбу, каковая сделала писхиатОром.
Мотор. Мотор. Мультики. Мультики. Бей же снова своих! Свободная Хохлома – вот
наш слоган! Но на самом-то деле это кусочек из старого блаженного мира, когда я
его властелином был. Это правда. Я властвовал этим миром где-то с 1992-го по
1996 гг. Как перзиндент, на четыре годка.
Сигареты «Прима».
Бумеранг. Игрушечная шарманка. Два пустых металлических портсигара из под
сигарок «cafe-cream». Коврик для «мыши» с очень злыми, напугавшими Свету,
зверями. Да и, собственно, мышь.
Ни дня без
строчки. Лучше бы – ни дня без копейки денег. Все заставляют меня идти на
Голгофу.
Кто пинает, кто
жалобно так скулит, будто только как я на Голгофу пойду, так скулить
перестанет. Лжёт.
Мое личное дело. Литературу
распотрошить, кто бы ея не читал. Оставаться, блядь, интересным надо конечно?
Конечно, надо. Да только интересно кому? Все те, кому такое может быть
интересно – не люди, а сволочи моих снов.
У меня на столе
лежит такая калейдоскопическая в основе своей штуковина, которая из всего
делает несколько. Посмотришь сквозь на букву или звезду, что здесь почти
одинакость, а их уже целых пять или семь. Такая вот поебень!
Стихами
заговорили уроды. Вахтенный плачет от умиления. В гигантском космОбиле мышку поймал,
как кот...
Этот текст
интересен мне только тем, что мне никогда ранее не было так скучно, так
неинтересно, так лениво и так необходимо писать...
Оправдания нет
ничему. Уже знаем. Возделывать разве что еще можно. Но, чтобы убедиться, что
родители правы, можно вообще ничего не делать.
Кто хочет от меня
холода, становитесь слева, где сердце. Кто хочет тепла – шансов почти что нет.
Возможно будет распродаваться «бронь».
За кем будет
последнее слово, кому это из нас всерьез интересно? Мы некие нечто. Нас не
более десяти тысяч. Остальные – враги. Ну а как?
Но это не мы зла
хотим. Это они угрожают нам. Выливают на нас скорбные осенние дождики; колются
зонтиками; отрывают пуговицы от наших скоромных пальто.
Но нам все равно
отныне светло, тепло и довольно. С тех пор, как мы стали жителями собственных
сердец, кроме этих самых сердец угрозы никакой нет. Знай лишь поглядывай, в
своём ли сердце ты спрятался?!
Нам нет
оправданья, поскольку мы – ничего. Но только возделывать будем все равно
продолжать. Ведь родители никогда не бывают правы...
Шар породил куб; куб породил квадрат! Далее
повсеместно случилась победа тех или иных плоскостей. Тогда уже началась
Республика. Аки в Риме, два консула: Трапеция и Квадрат. Стали небо
переделывать на свой вкус. Получили то, что хотели, но стало невкусно. Кружочки
и шарики вышли на демонстрацию. Впереди шел с серым знаменем тот самый Первый
Куб, которого породил Протошар. Трапеция и Квадрат как будто того и ждали! А
хули! Объёмом тоненьких не возьмёшь! Обманом ли лишь? Да и что шары, что
кружочки! Всё это такая, в сущности, чушь!..
Наперекор я это
всё делаю. Знаю, от судьбы не уйдешь. Если ни дня без строчки, то какая
разница, кто это будет листать. О «читать» уж и не говорю, не надеюсь. Надежда
раньше была, когда космос более упорядоченно метал финтифлюшки. Теперь же
надеяться не приходится ни на какой исход. Любой из них, благополучный ли или
же исключельно напротив, – разницы не ведает только тот, кто помнит правила
игры, умеет на бархат метнуть дюжинку стереофонов. Умеет спать. Умеет ждать.
Учится побеждать. Это я всё о ком?
Я ж есмь
абстракт, о чем красноречиво мой компьютер бегущей строкой неуместно трендит.
Не вижу я в этом тексте ни красоты... Кроме этого, впрочем, упрекнуть не в чем.
Что вы хотите? Идет банальное, как первые пятилетки, созидание Принципиальной
Необаятельности! Так пробельдим!
Порабощение
стран. Гибель народов. Любой текст может стать историческим. Все это без меня
знает любой. Я, когда я любой, тоже знаю на выше порядка злого (слова).
Играем и
побеждаем так часто мы потому, что у наших кубиков более четырех сторон и цифры
меняются самопроизвольно, насколько позволяет визуальное, блядь, реле.
Анализатор ситуации на барахолке. На бархате то есть. Вот как все грустно.
...Как много же ёздить
нардо! Как друдно даедзя многое, сидя в Доме... Почему же все тонет в белом
ужасе таинственных письменов? Как упорно ждут внизу одни токмор ирх
за...гоулки!
Никогда!
Слышите, никогда!
Никогда-никогда не подходите слишком близко к мозаикам!!! Ежоль снова ослуха –
самой маленькой истины тогда никогда!
Скучно как!..
Развалюхе через пятнадцать-двадцать минут снова ответ держать надлежит... Одно
баловство...
Ан нет, это не
разговор... Где собака, которая свет прольёт; самоотверженно ляжет на
«эксгумардцу»?! Нету таких... Осталась одна я, Таня Савичева...
Может быть
поискать из котов? Но они ведь вообще-то живут для себя... «Умереть» – этого ни
от кого не дождешься; – какое уж там «эксгУ»!
Что там? Все
никак не пожар во моёлья тойга! Отчего мы не птицы, простите? Отчего в хитрых
чужих письменах мы читаем один сумбур? Где разборчивость сексты? А ищите-ка
сами себе свои глупые цифры «7»!!!
Я же... устала
совсем. Из последних сил выдаю примитивную рифму. В легких моих только легкий
газ водород. Скоро я полечу. Полечу вслед за Вацлавом, к чертовой матери. И
никто не будет ни в чем виноват... Как всегда.
Избиение
предыдущих глав. Мне мысль на ум пришла, словно письмо от Олега Чехова, ежели
ведь это литература убитого, покойного, усопшего (см. выше! (Прим. Сквор.)),
так значит нужно, ничтожно усомневЯшись, вгрызаться.
Но мухи очень
малы. У них белы ли бока , не узднать без микскопа (без микроскопа, читай!). А
уж как красивы их рожки! Один другого завитушкой и поразит прямо и честно в
л’об, чтобы «в лёб» не сказать, чтобы не в лёт...
Все пустые слова.
Я пишу роман Максима Скворцова «Космос», автор которого мертв. Если верить
«Достижению цели» уже более трех лет. Если жо правде глаз не колоть – около
двадцати шести оборотней мне на сундук и туда же Хрустальный Дворец. Бумага все
стерпит, недаром рукописи горят. Порой целыми библиотеками выгорают.
У Данилы Давыдова
был в свое время такой социальный проект, чтобы не скапливалось во миру слишком
много лишней хуйни.
Здравствуй! Ты
тоже скажешь мне «да», но прежде вот-вот: делаешь ли ты выводы? Да, покидаю
себя с завидной... Тяжко тобе ль? Тобе ль? Что это еще за «тобе ль»? Это не тот
портфель в котором все бумаги храню, каковые бы меня в истинном светоче.
Светоч. Светоч. Светоч. Светоч. Светоч. Светоч. А ведь если бы буква «ы» –
тогда сразу бы был призыв! Первый призыв, последний призыв. Светыч!!!
Да, тоже считаю
себя умней, но прозорливость на что? Я думаю на «грамм»-то будет ее, а это...
почти прожорливость.
Полагаю, уже
следует шёпотом говорить? Да что говорить-то?! И жить пора шёпотом... В этом
ведь все уже подзавязли. Вот в моем случае вывод какой!
Ну, что ж, до
свидания... Хотя, погоди! ВЕдомо, не меня одного раздражает русская
неконкретность... Вечно надежда эта на пустом месте... Стараемся не говорить
друг другу «прощай», и вовсе о себе самоих одних мыслим: мол, еще бы разок тебя
увидать!.. Нет, англичане чтоб, коим весело, сыто, довольно и... вечно
счАстливо оставаться...
Великолепие лифта
к самому нёбу Сергей-Валентиновича в первую секунду буквально нас ослепило.
Нет, не напёрстно, Сергей Валентинович беспокоится. Ведь мы же запаслись такими
специальными копчеными стеклышками, каковые для наблюдений за затменьями солнца
пригодны столь; мы сумеем вогнать идеально чистые пальцы в самую нужную кнопку.
Для нас это, вы поймите, уважаемые прохожие, – завершающий этап всей
научно-исследовательской самонадеянности, ощущаемой нами... ну, чуть не жизнь!
Сергею Валентиновичу же просто поперхнуться на один раз.
Только мы знаем,
что доза будет расти. Постепенно наступит то время, когда вся жизнь Сергея
Валентиновича превратится в сплошной сиплый кашель.
А для нас весь
змызл жистни воплотится-воплотится в головокружительной Ездре внутри
Сергей-Валентиновичевых ослепительных трактов. Это и будет победа! Всем станет
тогда оченно хорошо. Так кажется нам, лифтерам. Сергей Валентинович же на
кашель-то свой подсел. Это наукообразный фарс!!! Вот так!!!
В текстах очень часто отмечается одна
особенность Меркурия, которая, безусловно, сближает его с божеством, а именно с
первобытным богом-творцом: его способность порождать самого себя. В трактате «Allegoriae super librum Turbae» о
Меркурии говорится: «Мать родила меня, и сама была мною зачата». В обличьи
дракона, т.е. уробора, он сам себя оплодотворяет, зачинает, рождает, пожирает и
умерщвляет и «превозносится самим собою», как говорит автор «Розария»,
парафразируя тем самым таинство жертвенной смерти Бога. Здесь, как и в целом
ряде сходных случаев, не следует спешить с выводом, что средневековыми
алхимиками подобные умозаключения осознавались в той же мере, в какой они,
возможно, осознаются нами. Но человек и через него – бессознательное
высказывают много такого, что не обязательно должно быть осознанным во всех
своих импликациях. И все же, несмотря на эту оговорку, я не хотел бы создавать
впечатление, будто алхимики совершенно не осознавали своих мыслительных
процессов. Вышеприведенные цитаты прекрасно показывают, сколь мало подобное
предположение соответствует действительности. Однако хотя Меркурий и
определяется во множестве текстов как
trinus et unus, это не мешает ему быть сильнейшим образом
причастным квартернарности Камня, которому он, по сути, тождествен. Стало быть
он являет собой ту странную диллему, которую выражает известная проблема трех и
четырех – я имею в виду загадочную аксиому Марии Пророчицы. Наряду с
классическим Гермесом-трикефалом был и классический Гермес-тетракефал.
Горизонтальный план сабейского храма Меркурия – треугольник, вписанный в
квадрат. В схолиях к «Tractatus
aureus» знак Меркурия – квадрат, который вписан в треугольник,
обведенный кругом (символ целостности).
Время моjэ умирает здесь; на моих же глазах. Глазки ж
мои – это сладостные пастилки. Подставки для смерти своего времени?
Оно, моё сладкое,
больше ни на что не способно. В этом виновна ты! Ты и Наташа! Слово, которое я
не забыл.
Здесь я снова
становлюсь похожим на того типа, которого ты любила три года назад. После –
война миров! Рак Времени. Катчестдво отменить! Чтоб каждый так умирал! Йо-мойо!
Но не пожелаю врагу.
Только друзьям, потому
как смерть моя наслаждение есть. Сладостно мне и пяльно. Горестно и счастлИво.
Все это происходит у меня на душе. У меня на глазах.
Зеркало
трескается: а значит кается, мается, кажет острым осколочком на хаоса наготу.
Тот дрожит, как осиновый лист (или, вот, кол теши! (Прим. Сквор.)), потому что
время моё умирает здесь. У меня на глазах. Всё время... Всегда...
День гнева, блин!
Кто в очереди первый патрон. Ба-а! Да это же ПАрдон, замечательно стильный
витязь. Вы на его красоту не ведитесь! Он фальшивый, он ненормальный. Он
блоковский, блядь, ангел сусальный!
Я не расту. Я не
клюква, и мне нет оправданий. Бедный я мальчик – нечем мне пораскинуть!..
Только чувствую. Только падаю. Только не существую...
КассомОс пошел в
школу. Он стал прилежен. У него выходило адекватно и трогательно. Я пел от
восторга. Мама тоже тогда восторгалась отвоеванным пространством в моей душе.
Она – военначальник! Я не смею ея огорчать.
Мне было просто
сначала. Потом в жизнь ворвалась, как с зимней стужи, в мой теплый насиженный
дом Наташа. Она стрекозка, но даром сачком я махал. Я бегал вокруг в нее и
только и делал, что махал да мазал, махал да мазал... Она же не делала ничего.
Девица...
Она металась по
моим снам, как ракета, ксмОбиле мое прорвать норовя. У нее, конечно, все
получилось.
Теперь я один
бегаю по кАсмосу, беспрестанно ору диким голосом, заметаю хвостом следы, от ора
собственного сам уже охуел. Наташа – душа стрекоза – хоть хана! Но нет,
Маришеньке, всегда доверяют все свои тайны. Умеет ль она хранить?
Никого сие не
волнует, просто, когда тайны переполняют башЕчку, невъёбенно трудно их там в
таком количестве прокордмить. Укоризна одна... Если не космос меня спасет и
пригреет, то кто, вопрошаю сам себя я. Ответ в коробке с-под оловянных
солдатов.
Время убедительно
доказует: много лет в моей голове одно и то же, одно и то же. Бум-бум-бум –
стучится онно ндандружу, но никаких поддержаний под поясницей. Лязгница рухает.
Валит меня в говно. Мне неваждно. Доискаться я не хочу. Это роман мертвеца. Это
последнее, что я имею сказать.
В круг загадок, относящихся к тематическому
полю «смерти» и «похорон», входят загадки со следующими скрытыми концептами:
смерть, умирающий (=на пути), покойник, гроб, покойник в гробу, могила,
кладбище, похоронная процессия (=покойника несут), намогильный крест, мертвый и
живой (в плане противопоставления), рытье могилы. Наибольшее количество загадок
этой тематики отмечено в восточнославянской, особенно русской традиции. В
настоящей работе исследовались русские, украинские, белорусские, болгарские и
польские загадки, спорадически привлекался литовский и румынский материал.
Загадки тематического поля «смерти»
разнообразны по структуре и способам описания загаданного концепта.
Характеристика и классификация типов структур загадок осуществляется по
методике, изложенной в работах автора (Волоцкая, 1986а, 1986б, 1987, 1989) и
использованной для анализа загадок других семантических полей.
Необходимость
совершения героических подвигов, постоянно сопутствующая моей невнятной судьбе,
в последнее время не вызывает в моей душе ничего, кроме горького умиления. Я
смотрю в свою душу и так и эдак – кроме этого самого умиления не вижу ни зги.
Многда в корень зреть поползновает автор сего, но и там только горько и
трогательно. Надо изменить стрижку, говорю я себе. Может быть тогда вместе с
лишними волосами умиление мое схлынет. Но его так, без пожарной кишки, пожалуй,
уже не сомнешь. Нет не сомнешь никак! Или вот сердце... Чем же ему есчё
обливаться, аки не кОровью?! Оно и радО! Стучит себе; бьётся моей сердешной халвой
прямо в рёбра, словно язычок в колоколе. Ребра ж прочны! Они прутья. Да и
сёрдце моjэ, точно лёв:
никому ... ни зачем... Одним словом , желательно издалече. Было б сердце мое,
как пони, на нем катались б тогда мелкие девочки и мальчишки. Но сердце у меня
лев. Лучше издалека. Если даже и очередь, то ждать не придется долго: подвиги
совершаются с достаточной регулярностью.
Любимые знай себе
«хи-хи-хи», а я себе подвиг знай!
Вот и знаю себе. Сердце мое колобок... in
the sky of your eyes... my Honey, my Honey...
Вот, мол, как мне
приснилось сегодня во сне: собрались все покорять космические просторы, имея
только что не в виду, да невъёбенно высокую цель... Столько трогательного шуму
было в канун великого старта...
И вот...
собирались-то все, но... полетел почему-то как всегда я один... И вот лечу я
так безысходно; вокруг безукоризненно безучастный, блядь, кассомос; плакать
хочется; моторы ревут; пути назад нет...
Укрываться от дождя под дырявым зонтиком столь
же безрассудно и глупо, как чистить зубы наждаком или сандараком.
Военные люди защищают отечество.
Одна природа неизменна, но и та имеет свои:
весну, лето, зиму и осень; как же хочешь ты придать неизменность формам тела
человеческого?!
Из-за своей наполовину женской природы
Меркурий часто отождествляется с Луной и Венерой. В качестве своей собственной
спутницы он легко обращается в богиню любви – точно так же как в качестве
Гермеса он итифалличен. Но называли его и «virgo castissima». Связь ртути с Луной, т.е. серебром,
очевидна. Меркурий, лучезарная планета, подобно Венере появляющаяся на утреннем
или вечернем небосклоне под боком у Солнца, – тоже, как и Венера,
lucifer, Светоносец. Подобно
Утренней звезде, только гораздо непосредственнее, он предвещает грядущий
рассвет.
В романе «Максима
Скворцова» (Космос) ни о чем не повествуется. Всякой раз чистым остается любое
зеркало. Каждый новый день прожит зря, – это на уровне идеологии! Каждая новая
ночь несет с собой нереальное наслаждение, в связи с сопутствующими ей
сновидениями сомнительных содержаний.
Роман Максима
Скворцова «Космос» – сложное многоуровневое полотно, выполненное в смешанной
технике от псевдоинтеллектуальных моторных масел до прямых заимствований
чужеродных тканей... живых.
Материя в
понимании Скворцова – есть, как это ни парадоксально, пространство, то есть
пустота. Без нее ничего не начало быть, что начало быть, да смотреть только
некому; некому сказать: «Да, Маришенька, хорошо!»
Секс в «Космосе»
– пожалуй, самая интересная философская и, в первую очередь, филологическая
проблема.
С одной стороны,
секс как будто отсутствует. Но это лишь на уровне миметически-описательном,
поскольку, с другой стороны, весь роман в известном смысле можно рассмотреть
как последовательный многочасовой, если не вечный, половой акт, что называется,
на выживание.
Кто выживет в
этом единоборстве: Венера ли, Марс, – по сути дела неважно для Автора
Совокупления. Секс, старый, как мир, миф понимается у «Скворцова» весьма
расширительно.
Расшитый
золотистыми паучками-палочками космОс, как главный герой романа наделен
сверхсклонностями, как и к дурному, так и к хорошему. Космос – враг, но он же и
первый друг. Космос – Ветер, но он и Море и Небо.
Поразительно
выстроена у «Скворцова» линия вторичных персонажей или, как правильнее было бы
выразиться, линия третьих лиц. Это и стрекозка Наташа, в самоём имени коей уже
заложена бесконечная репродуктивность, способность к бесконечным номинативным
реинкарнациям; это и муха Маришенька – вечная пленница кассомосового согласия,
смертная и одновременно бессмертная сущность...
В таком виде утро и застает из вечера в вечер, изо дня в полдень, мертвого автора «Кассомоса» Тут опять же необходим