Максим Скворцов. Цикл рассказов "Четвертая колбаса"

МАКСИМ СКВОРЦОВ

Цикл рассказов "ЧЕТВЁРТАЯ КОЛБАСА"

(Апрель 1996 - Июнь 1996)

СТЕКЛО

Наступил день, когда мне захотелось попросить извинения. Я стал вспоминать, перед кем я наиболее виноват. Понял, что более всех я виноват перед женщиной, которая не имеет ничего общего с той, которая может принять сие на свой счёт. СКАЧАТЬ ТЕКСТ С масенькой оговоркой... Ничего общего, кроме, конечно, меня.

А перед мужчинами я не виноват совсем. Зато мало кто из них не виноват предо (передо) мной.

Нам всем нужно что? Взять дождевого червя, положить в банку из под майонеза и уморить в собачьей моче. После чего выделить газ. Это можно сделать любым способом - главное, чтобы он был первым пришедшим на ум.

Затем, уморенного червя высушить над плитой на любом расстоянии от огня, лишь бы не сгорел труп. И уже после этого раздобыть стеклянную трубочку величиной с вышеупомянутого червя.

Мертвый червь, как известно, безжизнен и неупруг. Поэтому надо засунуть его в твёрдую стеклянную трубку, насколько это возможно, а остальное всосать. Затем - выделить газ.

Затем - специальной пилочкой надпилить специальную (стеклянную) трубочку посередине и аккуратно сломать. Так, чтобы острыми краями сломанного стекла червя перерезало пополам.

Тут, к вашему изумлению, из его холодного червивого тела (Не удивляйтесь! Внутри мёртвых дождевых червей тоже обыкновенно заводятся черви, только очень ма-асенькие) хлынет тёплая человеческая кровь. И не просто человеческая, а ваша.

Затем - выделить газ. Спустя час, когда вы будете уже в достаточной степени обескровлены, встаньте с операционного стола и сделайте несколько шагов по бульвару. Там наберите несколько мелких камешков в левый карман, вернитесь домой и хотя бы по телефону извинитесь перед обиженной вами женщиной. Выделите газ.

Наберите в таз горячей воды. Сядьте на табуреточку перед тазом и опустите синеющие ноги в воду. Когда таз наполнится кровью и дождевыми червями, ещё раз извинитесь перед женщиной.

Далее, возьмите рыболовную леску и хорошенько намотайте её на пальцы обеих ног.

Подойдите к зеркалу и скажите самому себе: "Я люблю вас!" Говорите это до тех пор, пока в зеркале не появится ваша возлюбленная. Извинитесь перед ней снова: за себя, за выделенный впустую газ и т.д. Скажите, что придёт время, и у вас будет достаточно имущественного эквивалента.

Возьмите с обеденного стола обе половинки мёртвого червя и отнесите на подоконник.

Там соедините всех вместе. Сделайте вывод на пустом месте. Сделайте милость на пустом месте. Сделайте одолжение. Сделайте тысячу бумажных журавликов, чтобы никогда не повторилась война. Доставьте себе удовольствие. Доставьте его другим. Расправьте крылья. Потом носом к стеклу. Потом всё равно. А вы уже в небе. А уже всё позади, а никому дела нет.

Тогда причините себе боль. Посмотрите на себя в зеркало - какой же вы пыльный! Вы, надо полагать, шкаф?

Нет, я ковер-самолет. Нет, я медведь-липовая нога. Нет, я - Кукрыникс. Нет, ты - Викниксор. А она далека и любима. А что это такое? А кому за это щас будет? А кто мне обещал и не сделал? А что я обещал? А чем тебе не червь? А чем не ферзь? Хотите верьте, а хотите - Нефертити.

А обещай мне одно...

...Ещё один разочек... с тобой... как тогда... ещё разочек... Можно? Я о нас плохо подумал. Я не понимаю. Я подумал, мы черви. Что с нами будет?

Я не хочу без тебя в стеклянную трубочку... Вдруг, когда и меня пополам, то одна-то половина - конечно, ты, но вдруг вторая - это не я?..

СТЕКЛО. СТЕКЛО.

ТЫ - одна для меня.

ТЫ - любимая.

без ТЕБЯ невозможно мне.

Хрю... Хрю... Хрю...

СТЕКЛО. СТЕКЛО.

18 июня 1996

ПЕСЕНКА

Пёсенька маленькая мне хорошего не забыла. Об этом любой не забудет, если, конечно, достаточно хорошо ему сделать.

Видите ли, когда я утром ранним в дверь позвонил, Пёсенька лай подняла, чтобы родственников разбудить, а то бы долго под дверью стоял.

А как впустили меня, Пёсенька деликатно удалился, давая понять, что это он для меня старался, а не оттого вовсе, что гулять хочется. Да и действительно не хотелось ему.

После того, как сонные разбрелись обратно, Пёсенька встал со своего коврика и подошел ко мне.

- Гав-гав! Где был ты?

- Я, Пёсенька, девочку убивал.

- Як же сие? Ты такой милый, добрый... Как же? - и глазоньки свои выпуклые округлил.

- Да сапогом, Пёсенька.

Тот вопросительно глядел на меня.

- Ладно тебе. Ступай, Пёсенька. Я спать сейчас лягу - сказал я ему и для вящей убедительности потрепал его за ухом.

Затем вошёл в комнату и грустить лёг. Не успел, однако, постель расстелить, дверь заскрипела, - на пороге Пёсенька со смущённой улыбкой.

- Что тебе, дружок? - спрашиваю устало.

- Я...(пауза) за книгой.- и в глаза прямо так, а те, естественно, говорят: "Ни за какой такой не за книгой. Сам знаешь зачем."

Я же всё не сдаюсь:

- И какую же тебе книгу, Пёсенька? Гофмана тебе, конечно, ещё?

- Нет - отвечает. - Говно этот Гофман. Дай мне лучше свой роман "Псевдо".

- Что ты такое говоришь, Пёсенька? Видит Бог, книга эта не для собак.

Тогда Пёсенька в порыве смешной внезапной решимости порог мой переступил, отогнул простыню, на краешек примостился. Далее потянулся за пачкой "L&M", хотел сигаретку двумя неуклюжими лапками вытащить, но, разумеется, всё рассыпал. Засмущался тут же до невероятия, аж слёзы в глазах.

Я ему сам достал, сунул в полугнилые собачьи зубки, зажигалку поднёс.

Пёсенька кашлянул пару раз, но, состроив очень деловитую гримаску, задымил.

Мы молчали. Время от времени Пёсенька поворачивал ко мне голову, и в глазах его опять стояли слёзы.

Наконец он решился:

- Как же ты?.. Зачем... - и снова глубоко затянулся.

Я намеренно сделал педагогическую паузу, чтобы Пёсенька подумал, что я думаю про себя следующее: "Кто такой этот Пёсенька, чтобы я перед ним исповедовался, да и в чём, собственно?" И когда он так подумал, сказал:

- Вот ты, Пёсенька, что? Прости пожалуйста, пудель, не знающий ни одной своей собачьей женщины. Даром, что к бабам моим всё под юбку норовишь заглянуть (он пристыженно уставился в пол). А я,(продолжал я) я нет, не пудель. Как хочешь понимай... И вообще, чего тебе от меня надо, Достоевский лохматый?

- Зачем? - едва не плача, не унимался Пёсенька.

- Да успокойся ты! Не убивал я никакой девочки. Да и при всей необходимости не смогу никогда. В том и беда моя. Правда. Так просто ляпнул. Не знаю, почему в голову взбрело так сказать.

Пёсенька повеселел. Если бы не его навязчивое стремление во всём походить на людей, вследствие чего он сидел своей кучерявой попкой у меня на кровати, закинув одну заднюю лапу на другую, он завилял бы хвостом.

- Знаешь что? - сказал я - Спой мне лучше песенку!

Некоторое время Пёсенька помолчал, чтобы я подумал, что он думает про себя так: "Вот ещё! Стану я, как собака, по первому зову песенки петь!", а потом всё же запел. И так хорошо он пел, что сам в песенку превратился.

Так что нет у меня теперь Пёсеньки. Зато песенка не умолкает с тех пор.

Апрель 1996

УТРА НОВЫХ ЖИЗНЕЙ

У солдата Гоши во взгляде - решимость. Ему - вперёд! Сам понимаешь, тебе жить - не мне. Я сам таким не был, но могу представить себе. И потом обидно. Кто я тогда, если ты вот такой, а я таким не был и не буду уже. Это трагедия. Но я всё равно представить могу. Нет, не можешь.

Танки - это не лилии. Ты ведь не воевал? Нет, я не воевал, но я тоже хороший гусь.

Знаешь, бывает вспомнишь... Даже это не то. Испытаешь вдруг ощущение и поймешь, что оно повторно. Всплывут предметы, состояния, по/дробности из того, первого раза. (Речь не о сексе! (прим.сквор.)) Это очень больно. Это, как мой рассказ "Эсхатология" того самого периода.

Где мой верный, самый мой настоящий друг с физиологией по женскому типу?

То, что мне далось трудом, некоторым дается опытом общения с вашим покорным слугой. Я не в обиде. Это оправдывает мою неосознанную аналогичность в иных ситуациях.

В иных ситуациях я чувствую себя солдатом Гошей. Но ни разу в жизни я не метал гранаты. Вру, конечно. В школе, в рамках странного предмета НВП (начальная военная подготовка) возили меня в Кубинку, в военную часть. Там метали, но фишка была не в срывании пресловутой чеки, а в обычном попадании в цель. Да и кидались каким-то говном, а не гранатами.

Там же я впервые из "калашникова" стрелял. У меня выходило неплохо. А из "мелкашки" и того лучше. Однажды я пострелял лучше всех, даже военрук изумился, - откуда это во мне.

Но Гоша, конечно, умеет всё это лучше. Он солдат, а я - нет. Но я умею любить. Хотя, опять же, подтверждений этому нет. Точнее, то, что говорится мне всегда сразу после первого раза вряд ли можно считать таковыми. (Подтверждениями.) А я с каждым разом всё более молчалив.

Интересно, все эти девочки, разных размеров, сортов, возрастов, они говорят так всем и всегда после первой, извините, пробы очередного пера или действительно чувствуют что-то? Как мне узнать?

У меня так было с двумя из них. Знаете с кем? Сколь ни банально, с последней и с первой. К первой у последней ярко выражен интерес. Отчего не наоборот? Потому что первую, по-моему, интересует только она сама. Впрочем, и для последней это так же. Впрочем, и для меня самого.

Нет, вру. Меня еще интересует солдат Гоша, который вместо портянок носит толстые шерстяные носки, которые, если помнишь, вязать... Isn't it?

23 июня 1996

ГОФМАНМАН

ЗНАКОМСТВО С ГОФМАНМАНОМ

Гофманман похож на обезьяну. Гофманман - раненный зверь. Гофманман и гуингнмн - одно и то же лицо. А народа такого нет.

Одиночество - кладезь. Оттуда звёзды видны. Гофманман вышивает. Как и Матроскин, он может и на машинке. Гофманман может всё. Гофманман - гений.

Нет никакой разницы - писать стихи в строчку или строфами. Гофманман знает об этом. Он осторожен.

Гофманман - это крошка Цахес. Крошка Цахес - умница, кисонька, зайчик. Его мальчик создал из солнца и зеркальца. Девочки так не умеют. Только Гофманман может всё, потому что он - Солнце.

Родина Гофманмана - Египет. Русский император Петр I был первым гофманманом, а вторым был Петр II, а Петр III сразу стал гуингнмном, а Николай II - это ныне покойный викинг по имени Барбаросса.

На картах не найти страны Гофманманов. Это где-то даже будет еще поважнее, чем карты.

Гофманман великолепен, как звёздное небо. Он и сейчас смотрит в свои телескопы. Гофманман и Аргус - одно и то же лицо. Это они. Это они. Это они, а Эллады никакой не было.

Платон - это Гофманман. А Плотин - это Платон.

А бобры научились искусству Плотина еще раньше, чем люди. Но раньше всех этому научился Гофманман. Потому что он - гений.

Такие рождаются раз в тысячу лет, и их называют Гофманманами. И еще их называют великанами духа.

Они всегда одиноки, и некому спинку им потереть во время купания.

Даже слонам лучше, чем Гофманману и его братьям, которых многие миллионы содержатся в каждом кубическом метре чего бы то ни было.

ДЕТСКИЙ ВОПРОС

Гофманман ворует малых детей. Он кладет их в серые мешки и при помощи особенной катапульты транспортирует их в дикие джунгли.

Там дети превращаются в змей. В анаконд и удавов. Дети авангардистов превращаются в носорогов, а дети мещан - в обезьян. Остальные - в гофманманов. Остальные - в анаконд и удавов.

Гофманман ведёт за ними постоянное наблюдение и заводит на каждого медицинскую карту.

Гофманман - фельдшер. Он очень толст и доволен. Но на шее у него сыпь. Гофманман постоянно чешется, как шелудивый пес. А питается он желудями.

Милый Гофманман, утоли мои печали!

Гофманман не отвечает. Он молчалив, как ясень. Он, Гофманман, грузен и мягок. Арбузу подобен. Их легко спутать.

Поэтому, будьте осторожны. В каждом арбузе прячется Гофманман, который ворует малых детей.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ

В целом свете нет никого красивее Гофманмана. Он решительно лучше всех.

Таким его создал Бог. Мальчик здесь не при чем. Богу послушны и небо, и земля, и суша, и море, а у мальчика только Солнце и Зеркальце. Этого мало.

Спасибо, Гофманман добр. Он не умеет ненавидеть. Он не умеет завидовать.

Он похож на моего отца, только на трубе Гофманман играет лучше любого. Да что труба! Он был величайшим пианистом своей эпохи. Только Глен Гульд смог его превзойти. А когда превзошел, превратился в Гофманмана.

Женщины виснут на нем, как виноградные гроздья. Он кормит ими своих диких детей. А они за это прыгают сквозь огненный обруч. Зал аплодирует. У Гофманмана слезы в глазах. Он вспоминает о своей матери, потом - об отце.

Он лучше, чем были они. Они еще не были Гофманманами в полном смысле слова. Им не было все равно, как написаны стихи: в строчку или строфами.

Их создал не Бог. Их создал мальчик при помощи Солнца и Зеркальца.

А Гофманмана создал Бог. И Гофманман отплатил ему тем же.

Июнь 1996

ЧЕТВЁРТАЯ КОЛБАСА

В космосе было холодновато. Петру Петровичу на земле надоело. Ему всегда хотелось и тянуло его к иному. А небеса ему напоминали яблоко, разрезанное на четыре части.

У Петра Петровича пальто было синее, а у его возлюбленной волосы были светлые. Она жила в теплых и терпеливых странах. Однажды она прислала ему такое письмо: "Ты, мой любимый, - пародия на самого себя. Даже в имени вашем это уже заложено. Суди сам, Василёк, - Петр Петрович - это же все равно, что горе горькое. Звёздное небо над моей головой. О-о! Вы еще не знаете украинской ночи! Я соскучилась. Одним словом, мне все надоело. Я скоро приеду, но от этого все станет только еще хуже."

Петр Петрович с досады засадил по какой-то туманности, отчего несколько звездочек забилось ему под ногти. Он взвыл.

"Зачем мне этот космос?!" - негодовал наш герой. Что я, прямо, как селезень?! Кто меня этому научил?

Эх, Петр Петрович, как холоден космос! Как скучны письма! Застегнитесь хотя бы! Зачем вы здесь? Что вам тут, терпеливый вы мой?

Я - Петр Петрович, а ты кто? А я - мышка-норушка. Иди ко мне жить. У меня рукавичка просторная, теплая. И сама я - чудесинка. Но сейчас мне не до чего. Космос холоден, а рукавичка тепла. Иди ко мне жить. Я мирная рыбка. Я - не она. Я тебе никогда не скажу, что ты пародия. Разве что, парадокс...

Но зачем бы Петру моему в рукавичку твою? У меня пальто сини синее, синильной кислее. Кислая, кислая редиска у тебя в серединке, а нос и картофель - чужие в России. Папуасы сотворили ложь. ЖорбубОр. Помните, Жар-птица коварна! И Петру Петровичу страшно. Холоден космос. У-у-у!

В шкаф! В шкаф! Синие! Синие! Горе горькое - ты! Парадокс проклятый!

В небе нога...

чудеса творила.

В небе нога...

чудеса творила.

В небе нога...

Ты красивый, но лживый. Я тебя сейчас изобью. Ты сейчас на себе почувствуешь километры. Берегись! Р-р-р!!!

Тут произошло принесение извинений и погребение. В первый раз это сработало. А второй раз был одновременно и третий. Это наскучило. Что именно?

Такое вот константъянство: он - в космос - она новое письмо. Шлёт. Он - в дальний космос - она новое письмо. Присылает, блядь. Он ей о России, а она ему - мохроть. У неё влажно. Она эпистолярная вся, а он, Петр Петрович, оригинален.

А она - орхидея. Ей сам Сальвадор Дали - не указка. Она дальняя. Она вся какая-то из влажных чернил. Она шариковая, белая, звездная, а он вдохновенный, красивый, реактивный, в пальто со дня на день сыграет. Страшно подумать, что будет, если пальто победит...

И ей и ему хотелось гарантий, но этого не оригинально хотеть. Они врали друг другу, что просто, мол, им, довольно удовольствия от текста. Что всё покорно им.

Они врали, что небо им обоим напоминает яблоко, разрезанное на четыре части. У них в голове мусор. Их надо в рукавицы и выбросить.

Опять эти извинения! Ты надоел мне. Что, холодноват космос-то? Да, несладка жизнь. Фили - рекордсмен. А только, честное (вводное) слово, ты неумён.

Звезды горячие, глазищи зеленые, под ногтями обжигают, болью стреляют. Боль - это горошек. Боль - это крепкий орешек. Еще тебе и пальто! Ты! Гадкий утенок! Фашист! Андерсен! Гитлер! Гипотенуза!..

Замолчи, ты сама - парадокс. А ты - апельсин. Ты рыжий. Синее пальто тебе не идет. Что ты вырядился? Ты весь аллогичный, как женщина! Куда тебе в серединку мою! Я не приеду. Недавно я поняла, что если я приеду, то хуже не будет. Поэтому я не приеду. Ты - Аничков мост.

Нет, я - анечкин нос. Нет, я - картофель. Я в России чужой. О, боже, как нетерпелива она! Да что она? Кто она мне? Ты. Ты нетерпелива. Тебе не место в терпеливой стране. Возвращайся! Я брошу космос. Пойду работать. А что ты умеешь? А что умеешь ты?

Ты что, дурак? Сама дура! Я не дура, я девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка. Я же девочка.

- Ну хорошо, ты - девочка, я - звездочет, но кто тогда Петр Петрович?

- Глупый какой! Как кто?..

21 июня 1996

ЯГОДКИ

Когда тебе не более одиннадцати лет, достаточно нелепо в разговоре с так называемым закадычным другом говорить что-то вроде того, помнишь, мол, лет восемь назад... А теперь - пожалуйста! Сколько угодно.

К тому же ширится общения круг, и находятся люди, которым есть еще более чем сказать.

Находятся девочки, с которыми так искренне более чем говоришь, и которым всегда есть более чем сказать... тебе. Девочки, которым пришиваешь пуговицы очень на короткое время, потому что пуговицам этих девочек, к пальто которых ты их, пуговицы, пришиваешь, не суждено долго занимать законное место.

Всем известно, что девочки вообще от природы неаккуратны, хотя воды на них расходуется гораздо более, нежели не на них.

И ладно бы, скажем, речь шла о каком-нибудь душе, так ведь жажда одолевает...

Так и Васенька. Отправился Васенька спозаранку на болотце ягодки подсобрать, дабы оными впоследствии девочку сверху донизу одарить, но начал в трясине тонуть.

Васеньке стыдно кричать. Вдруг за тридевять земель девочка вдруг услышит, которая отродясь Васеньки знать-не знает, и заведомо подумает, как ей подобает, нехорошо. Подумает: "Фи! Какой немужественный этот Васенька!"

И Васенька смолчал, и с каждой секундой молчать становилось легче. И умолк Васенька.

Тогда заговорил над ним ворон:

Бедный, бедный Васенька! Вот ты и умираешь, как рыцарь - с достоинством, хотя и нелепо. А девочка твоя своей ягодкой Петеньку кормит... Бедный, бедный Васенька! А помнишь, Васенька, лет восемь назад, тебе было пятнадцать, а еще вышла тогда новая экранизация "Пятнадцатилетнего капитана" и ты, будучи в гостях у будущей мамы Машеньки, смотрел на юношу в телевизоре и сопоставлял степени полового развития себя, Васеньки, и его, юноши?..

Покажи мне свои ладошки, Васенька! Я птица! Я многое знаю! Умею многое!

Ты - рыцарь, Васенька! Настоящий рыцарь! Настоящий Васенька! Сердце твое... Что сердце твое? Все как обычно. Все обыденно. Я - птица, ты - Васенька. А в сердце твоем девочка ходит, словно в пальто.

Дай Бог, чтоб не холодно ей. Девочки, они же... ну... ты сам знаешь: только мусульмане и набожные евреи так же не защищены, как они.

И тогда сказал Васенька:

Ворон, отнеси девочке ягодку... Пожалуйста... Оставайся с ней. Сторожи сон ее, простите за пошлость. Научи Петеньку как следует пуговицы пришивать. Вот тебе ладошки мои. Возьми с них ягодки. Отнеси девочке...

"Эх, Васенька" - сказал ворон над Васенькой, после в губы поцеловал и на ушко шепнул ему горячо:

Хуйня - война, Васенька. Засыпай скорей. Пусть тебе опять повезет...

6 июня 1996

МАЙСКИЕ УГРОЗЫ

Вы нечленораздельны. Я сейчас сделаю вам манту. Вам обязательно повезет.

Разрешите представиться, кот Тимофеич. Очень приватно, Тимоша. Выходит, мы - тёзки. Мы три дня ничего не держали во рту. Да, в этом мы схожи, но есть и различия. Вы нечленистоноги. От вас в доме пыль. Только мне все равно. Ведь мы так близки. Ведь мы тёзки. У нас во рту тридцать восемь пестрых летающих зубов. Никому не больно зато. Зато от нас пыль.

Да, действительно, различия есть. Я тоже заметил. Я несвоевремен. Несвоевременен. Несвоевременемен. Только бы не свариться!

Вы очленистоногели мне. Покиньте округу! Иначе несдобровать! Иначе нам отомстят.

Надо поторопиться. Если меня опознают, я сгорю на костре. Я - шашлык. Вместо крови, в жилах моих течёт уксус. Вместо носа обладаю я чесночной головкой. Так что, соплей можно не опасаться. Четвертому Риму вовеки веков не бывать, потому что я - государство: царство зверей...

22 июня 1996

Не желают себе уяснить, в каком контексте чего лежит. Где чего между, собственно, Я... и хер знает чем.

Видит Бог, я хочу быть другим. Хочу быть маленьким. Хочу быть сорок вторым. Хочу сорок третьим.

Хочу в то безобразное лето, и чтоб была эта маленькая война...

Чтобы я лежал на нечистой травке и гладил её по лицу, повторяя, маленькая, маленькая моя война, моя маленькая, маленькая войнушка моя.

А если она действительно... Вдруг - и война!.. С кем тогда: с какой такой заинькой, кисонькой, белочкой, снегурочкой убогой с какой?

И чтобы она непременно была санитаркой, впрочем, кем угодно, лишь бы не девственницей, а я был бы такой дурацкий воин, у которого всё из рук, окромя санитарок.

Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. То есть, проще сказать, опять же друг другу поклясться и завтра же непреднамеренно сдохнуть, чтобы кисоньке-зайке-белочке разорвало осколком не сказать пизду, а (как это у Набокова?) - вот! - "бархатное устьице", а мне бы оторвало голову, а голова бы, в свою очередь, куда-нибудь отлетела и во что-нибудь плюхнулась. Куда-нибудь во что-нибудь, знаете, такое зелёное и жидкое... Чтоб тина над головой сомкнулась, а над телом, как вы понимаете, нет.

Маленькая война! Затруднения в соблюдении элементарной гигиены, но всё равно ртом, ртом, хватать, хватать маленькую войну за здоровенный набухший от похоти сосочек, и сдохнуть потом обязательно.

А все, блядь, хотят развлекаться. Никто не считает необходимым сдохнуть! Ни одна зайка, ни кисонька, ни белочка, ни носорожек.

Маленькая война! Маленькая война, мне по голове стукни! Дай мне моё!.. Санитарку-кисоньку, замполита-белочку, зайку туда же, в маленькую войну, глубже, плотнее и пробкой, пробкой заткнуть.

А потом взрыв, и чтобы осколком какой-нибудь девочки мне голову оторвало...

Но и тогда не придётся мне усомниться в том, что я знаю больше, чем кто бы то ни было.

"Самолет к одиннадцатому подъезду!" "Розовым лепестком Скворцову по голове - раз, два!.."

"Господин Скворцов, поспешайте в укрытие! Вас хотят ударить железной вагиной в глаз! Берегитесь! Берегитесь, но ничего не бойтесь! Я с вами, и значит всё хорошо!"

А губы шептали, шептали слова, пузырьки копошились в прокуренном рту.

Потом вышибли дверь. Я сломал себе ногу. Тут зазвонил телефон. Кисонька затеяла со мной разговор о своих колготках, Белочка о философии, Заинька улыбнулась в метро, а у одной девочки как начали все знакомые помирать... Безобразное лето!..

"Сорок два безобразия казнены на Сенатской площади."

Ты поблюй - тебе легче станет. Ты поблюй, поблюй - тебе ещё легче станет. Ты поблюй - от тебя не убудет.

Да как же это так не убудет?! Очень даже убудет!

"Знаете, эта вагина, она, как удав, как чулок, натягивается на жертву. Она поглотила уже два этажа. Скорее на крышу!"

А на крыше за столами сидели судьи. Они улыбались и пили вино. А ещё читали данный текст.

Потом самый главный судья поднял на меня свои изумрудные глазки (никогда не видел доселе столь прекрасного собою судьи!) и молвил: "Господин Скворцов! Как вы могли это написать?! Это же полное говно! Мы назначаем вам четыре удара пресс-папье в зубы..."

И меня избили. Я извивался, как змеёныш, и скулил, как щенок. А потом глазки мои стала застилать кровавая пелена. И я видел его: палантин. И ярмарку на ВВЦ, где он был мною куплен. В ту же секунду я понял, что я лгу сам себе...

и что дарённому коню в зубы не смотрят, что его нужно седлать поскорей (скорее на крышу!) и скакать на фронт. Что нужно спешить, спешить выебать мою маленькую войну.

И вот тут-то и началось самое интересное. Знаете, такая забавная штука-дрюка, когда знаешь всё наперед, и наперекор всякой философической хитрости всё так и происходит, как наперед предначертано.

А началось-то всё с пустячка. Мы с Богом сидели, тихонько писали какой-то моей возлюбленной письмецо и в общем-то ответа от неё не хотели. А она в это же самое время с тем же самым вышеупомянутым божеством думала чего-то трогательное обо мне.

Таким образом, далеко не сразу заметили оба мы вчетвером, что подали пресловутый мой самолет ко всем подъездам единовременно, ибо... Ибо. Охуительное такое словечко "ибо".

Ибо дверь исполинского лайнера превышала размером весь многоподъездный домик брезентовый. Почему брезентовый? А важно ли это? Опять, опять неверный контекст. Неправильный выбор.

А самолетик из прочной-прочной бумажки-фольги принял нас, приютил, и мы полетели, и лайнер на борту с нами, дурочками, САМО-полетел.

Я, достоевский малюсенький, увидал забавненький сон, как будто запели девушки красиво и хорошо. И было их пятеро, и пели они трёхголосьем. И были это все мои бывшие женщинки. Даром, что лишь одна из них обладала развитыми способностями к музыке, коих, увы, не отнять.

И пели они одно-одинёшенько слово "Макс", наподобие "аллилуйя".

А я, дурачинка, мальчиком себя ощутил, ребёнком. Конечно, как свойственно детям, подумал, отчего же это иные (большинство) трахаются себе, и все как ничуть не бывало, а у меня с каждой женщиной прибавляется новый враг.

А злые любимые девочки, як на грех, пели изумительно хорошо надо мной, знаете ли, наподобие "аллилуйя": "Макс... Макс... Макс..."

Утром проснулся я. Ничуть не бывало. Я очень прост. Очень прост. Мысли мои подобны сапогам (скороходам) - слова серебряным шпорам. Я очень прост. Господи, скажи, не утаи от меня одного, ответь мне на примитивный вопрос: кем я любим?..

В полдень пришёл мастер. Его имя - Анатолий Васильевич. Он - специалист. Электронщик. Компьютерщик. Анатолий Васильевич. Свидригайлов - его фамилия. Он всегда смеётся над собой и своей фамилией. Говорит, мол, вот до чего всеобуч довёл - на работу устроиться непросто с такой говорящей фамилией. Уж лучше б я был Свиридов, как мать. Или, как отец - Спиридонов. Вообще... И тут он всегда начинал травить длинные генеалогические байки. Клиенты слушали, позабыв о причиняемой боли. А он говорил, говорил, говорил. Оказывается, Свидригайлов - это даже и не фамилия. Это псевдоним его прадеда, известного писателя Достоевского. А мать его - она из Свиридовых будет. А отец, знаете ли, Спиридонов.

- Вам не больно? - спросил он, вскрывая мою черепную коробку, - Сейчас, знаете, все с ума посходили. Хотят всё помнить. В пору бы уже всё позабыть, а им, извините, вам, всё только бы вспомнить всё, да попомнить всё, да и пополнить туда же, всё в одну корзину. Вот вам, зачем это? - и осклабился.

- Я хочу, чтобы все мои мысли, музыки, образы, приходящие ко мне вовремя прогулки, в общественном транспорте, и так далее, не пропадали, а сохранялись. Вы знаете, я могу объяснить конкретнее. У меня очень примитивный компьютер: 386-й IBM, поэтому самый доступный текстовой редактор - это для меня "Лексикон". Вот, понимаете ли, набьёшь текстик какой-нибудь, а потом - бац - F 10: вошел в меню, а там - ТЕКСТ. Шлёп на ENTER - вопрос: Сохранить? Ты опять - шлёп на ENTER. Да, дескать, схоронить. И вот хочу, чтоб и голова тоже, того...

- Понятно - сказал Свидригайлов. - Готово дело. Самолет "Маленькая война" подан к одиннадцатому подъезду. Повсеместно. Можете нажать клавишу ENTER. Даже лучше, не можете, а нажмите!

- Спасибо...

Когда Анатолий Васильевич ушел, я написал у себя в голове: Милая моя Господи, маленькая ты моя война, ты моя война, не утаи от меня одного: кем я любим?.. кем я любим?.. Ира, на правах последней на сегодняшний день, 15 июня, выстрели мне в затылок...

E N T E R