Максим Скворцов. "Достижение цели".

ОТ АВТОРА

Я писал это, с позволения сказать, произведение, ровно десять лет назад, осенью 1995-го года, сразу после романа «Псевдо». И оно всегда производило на меня какое-то жутковатое впечатление. Я пытался спастись от этого ощущения тем, что оно банально плоховато написано – юношеские бредни, некоторая неаккуратность стиля и пр.. Но, я, конечно, сам себе врал. То, чем я закрывался сам от себя, возможно, частично и имеет место, но прятался я от этого «практикума» не поэтому, а потому, как я понимаю это теперь, что этот самый жанр – «практикум» – пожалуй, был определён-придуман слишком хорошо для того, кто по неосторожности придумал его (по неосторожности – это я, похоже, и сейчас инстинктивно прячусь).

Во-первых, да, это всё на сто процентов правда, реальная почва и просто пресловутое «прямое высказывание». Ныне, по прошествии десяти лет, в которые было много всего: куча чёрных и белых работ; возникшая и преодолённая героиновая зависимость; взлёты и падения; разные женщины и, наконец, семья, которую удалось в конце концов обрести, и которой я очень дорожу - то, что всё это действительно было тогда и, если совсем честно, остаётся правдой, стало окончательно ясно.

Это произведение мне всегда хотелось засунуть куда-нибудь подальше, спрятать от близких и, опять же, от себя самого, но… Я не могу его спрятать – это слишком нечестно. Со временем у меня появилось ещё одно произведение, которое присутствует на этом сайте, которое мне тоже порою хочется спрятать – в основном, из любви к моей жене, каковая любовь присутствует на самом деле и во взаимном виде. И оно является прямым продолжением «Достижения Цели» или, лучше сказать, прямым следствием.

Говоря короче, могу, наверное, сказать следующее: прятать я больше его не хочу, хоть и слишком афишировать тоже; писал это с одной стороны другой человек, чем я сейчас, с другой – тот же самый, конечно; и последнее – тогда не было ни ЖЖ, ни ЛИРУ – а потребность была. И, конечно, не только у меня. Одним словом, практикум – он и есть практикум. Я по-прежнему больше всего хочу одного: «…чтобы все-все сосуды стали хотя бы сообщающимися, а лучше – чтобы сосудов не стало вовсе, и всё общее их содержимое было слито в бесконечный резервуар (выражаясь, естественно, метафорически)».

Всем бесконечной удачи!

С уважением, автор сего, Максим Скворцов.

"ДОСТИЖЕНИЕ ЦЕЛИ"

Практикум.

Возможно, существует пять этапов достижения Цели:

1. Накопление энергии

2. Написание Произведения

3. Перепечатка Рукописи

4. Прочтение Произведения Прекрасной Дамой, а затем всем прогреcсивным человечеством.

5. Слияние всех человеческих сущностей во всеобщий Текст Высшего Чувства.

Принц Максюхиан I. XIII-й век.

скачать текст

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

"ПРЕДИСЛОВИЕ"

Это приятно. Если не всегда, то как правило. А хотел я в другой день. На меня всегда что-то давит. Я должен сделать один, два, и десять, и сорок восемь раз что-то такое изо дня в день. И опять слова намертво. Это, видимо, пули. Я снайпер. Я пулемётчик. Вот и началось всё опять.

Знаете, как я на самом деле хотел? Знаете, чего? Знаете, кто я? Я экспедитор в "Университетском Книжном Дворе", я – музыкант, я - редактор журнала "Вестник Другого Оркестра" и лидер одноименного коллектива, я - Скворцов, я опять студент, студент Литературного института, блядь. Я посещаю семинар Руслана Тимофеевича Киреева, и всё это не кажется мне серьёзным.

Видите ли,я не хочу никакой энергии никому передать,я не хочу никакой энергией никого накачать, я не хочу ничего из того, что вы хотели бы мне приписать.Я неуловим, хоть так бы хотелось вам.

Это всё детский сад и МОЛХОЗ (молодёжное (оно же, молочное) хозяйство). Это всё - всё то, что все вы так любите: РЭЙВ-ХУЕЙВ, ТРАНС-ХУЯНС – это всё, честное слово, говно. Такой по-детски неаккуратный коллективный астрал. И группа "Аллен пат хольман" (подберезовик, блядь) - это всё очень мило, конечно, но громко, однообразно и, по-моему, неталантливо. Может, я ошибаюсь. Хуй со мной. Что же я позволяю себе всегда? Как мне быть?

Никогда нельзя сосредоточиться. Никогда нельзя начать записывать с того места в мышлении,в процессе оного,в котором всё так как-то протекает. Неужели получится неталантливая (как "Аллен пат хольман") скучная вещь? Все будут думать: вот, "Псевдо" - такой хороший, а всё остальное у Скворцова - говно какое-то,или будут думать там не знаю что почему. Что почему? Будут, вот, думать, что я однообразный. А хочется, чтобы думали, что я пиздатый.

Интересно, я хочу кому-нибудь что-нибудь доказать?

Боже мой, как трудно выйти в это поле незасеянное, засеять его, вскопать! И если б вы знали при этом - до чего же мне не нравится каждая новая строчка! Чем дальше, тем хуже!

Я задался целью. Такой: в рамках разрушения стены между жизнью и реальностью текста я хочу начать это произведение в 9.30, 26-го октября 1995-го года. В этот день родилась моя любимая Женщина-для-меня. То есть не то, чтобы именно для меня (хотя, конечно же, именно для меня), а моя ЛисЕва.

Знаете, почему ЛисЕва? Потому что, когда была маленькая, а я тогда ещё не родился, отвечала на вопрос, как тебя зовут, Ирочка Лисеева, вместо - Ирочка Елисеева. Так и папа её придумал её называть: ЛисЕва. А я придумал - Лисевушка. И писать мне про это не стыдно.

Хотя Любовь - это нечто очень простое, смешное и малосовместимое с Гениальностью, а может быть и напротив. Но мне, впрочем, насрать, ибо я люблю и гениален я всё равно, - как и моя Лисева.

Может быть то, что я пишу - это всё-таки хорошо?

Может быть меня раздражает всё вышенаписанное потому, что литература - говно? Такое сильное мёртвое говно...

До чего же противно писать! Зачем я делаю это всё? До чего же противно!

Лисева, я хочу лечь рядом с тобой и как-нибудь отсюда куда-нибудь деться, в просторечии - умереть.

Как вы думаете, не есть ли моё творчество, как литературное, так и музыкальное, нечто принципиально новое и великое, или же я просто сам себе мудак мудаком.

И матершину я ненавижу, и литература – дерьмо по-любому, и раздражает меня Прекрасное. А ведь что такое Прекрасное? Розы, васильки, золотые купели, звезды и море, пышногрудые девушки, фаллосы и пизда – какая мерзость! И мир после этого спасёт Красота?! Она же убьёт его! Уже убила почти. Уже даже Я - полумёртвый!

Сами судите - судите сами: что такое Роза? - мёртвый цветок с ампутированными корнями, доживающий последние дни. Что такое звёзды? - свет, излучённый миллионы лет назад, ныне быть может уже мёртвым светилом. Что такое красивая полная грудь? - будущая кожная складка на теле старухи. Всё, что мы привыкли считать красотой - мертвечина! Не хочу так! Я хочу хотеть жить - не хочу. Но я хочу хотеть любить - и люблю!..

Лисева! Единственная моя девочка, я ненавижу себя за то, что люблю тебя и за то, что ты любишь меня. Я ненавижу себя за нашу Любовь! Но я люблю тебя! Я ненавижу себя влюблённого. Я ненавижу себя за то, что так, как у нас не бывает и не было ни у кого. Мне противно каждое движение своё, каждое желание, каждая мысль, каждое чувство. Я знаю точно, что я очень хороший, и дело, которому я служу - это великое дело. Но если б вы знали, как я ненавижу себя за то, что у меня нет сил быть маньяком, убийцей, подонком и пр.. Я ненавижу себя за правильно устроенную голову. Я, видите ли, совсем охуел. Я хочу к Лисеве. Хочу к ней в постель. Она - единственная. Вы не знаете, да вам и не положено знать, как она......... Я не могу без неё жить, и искал я её всю жизнь! (Какие омерзительные слова! Какая гадость! Как я ненавижу жизнь за то, что в ней есть такой Я, у которого истинная правда объективно может быть выражена только в этих омерзительных словах.) Меня до сих пор, и всегда, и несмотря ни на что, и, видимо, уже навсегда, - меня передергивает от слов: Любовь, Родина, Чистота, Мать. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Но живу только надеждой на то, что снова увижу Лисеву, и маму жалко (она бедная и неправильная), и на амбразуру мог бы, как Матросов, лечь, если бы Родине и свободе угрожала опасность, и Рос-сия - самая крутая, самая бедная, самая лучшая, самая несчастная, самая единственная моя страна! Русские - самая лучшая нация, то есть не нация, конечно (нации такой уже не существует), а ментальность. Россия - единственная моя несчастная больная родина. Лисева - единственная, любимая моя больная девочка, которой, как и всякой женщине, независимо ни от чего всё-таки хочется чего-то всего, да? Но как же я ненавижу себя за всё вышесказанное - единственное и самое искреннее моё!

Девочка моя, я совсем охуел. Что мне делать? Когда мы увидимся? Когда я снова .......? Когда ты снова будешь .......? Когда мы снова с тобой будем ....... столь многократно? Когда это будет? Ведь это же будет? Да! Это будет!

Катечка Живова как-то сказала мне: "Да что "Псевдо"?! Он просто щенок. Ты ещё такого понапишешь!" А вдруг не понапишу? Вдруг уже всё?

В своей "Симфонии № 2" я молился у себя в комнате перед магнитофоном: "Господи, умоляю тебя, сделай так, чтобы сейчас кто-нибудь пришёл и убил меня!" Никто не пришёл. Зато на следующий день ко мне пришла моя первая жена Мила, уложила свою полуторогодовалую дочку-не-от-меня спать, потом мы с ней выпили бутылку "Хванчкары", но, к счастью, по независящим от нас причинам ничего не получилось.

Этот инцидент произошел в июле, а в августе я встретил Лисеву...

Мы познакомились с ней 22-го августа. Сразу после ритуального обмена телефонами она отправилась в ЗАГС – осуществлять давно запланированный развод с первым мужем по имени А., а я пошёл домой, думая:"Я тебя нашёл. Я тебя искал и нашёл. Вот так-то, блядь, нашёл-таки." И действительно нашёл.

В четверг, 31-го августа мы по разу поцеловали друг друга в шеи, а во вторник, 5-го сентября, я её уже нашёл. И она меня нашла.

Я еду на студию на "Третьяковке". Там Гаврилов пишется. Не понимаю, зачем. (Не понимаю, зачем еду.) Сейчас я нахожусь в автобусе № 635, продвигаюсь по Бирюлево. Репетиция же не состоялась. Состоялось чаепитие и пиздёж.

(Гаврилова можно уже не застать. Сейчас уже ровно 22 часа (в Германии - 20.00)) 21-е октября 1995-го года. Но поеду всё равно. Хотя, если Гаврилова не застану, кто мне даст жетон на метро? Хуй с ним, пойду пешком. А может быть Гаврилова застану и не пойду пешком.

Я буду, буду писать музыку и окололитературные фишки. Хоть и ненавижу себя всё время (делающего себе какую-то ерунду). Я буду. Я должен. Кому?

Я буду. Так надо почему-то. Буду. Буду я. Лисевушка моя. Белка моя. Мне плохо без тебя. Я сижу в полном говне. У меня нет денег даже на метро и на сигареты. Откуда я их беру, мне самому непонят-но. Мне негде жить. Я не могу больше жить с родителями. А у меня их до хуя, и они все - коллектив, а мне насрать на них, потому что я живу там на правах квартиранта. Мне противна моя комната, в которой я могу только спать, укладываясь не ранее часа ночи и в девять утра выбегая из дома. Играть на фортепьяно я могу только тогда, когда дома нет мамы, а она дома всё чаще и чаще. Кругом говно. Я так не хочу. Я люблю тебя, а всё остальное мне надоело. А искусство я ненавижу и хочу, чтобы его в конце концов не стало. Или не хочу. Я не отвечаю ни за одну свою мысль. Противно. И сам себе я противен. А кругом всё больше какие-то козлы, и сам я - романтически настроенный пиздобол. И циника из меня так и не вышло. И я не могу собраться с мыслями. И я не могу собраться ни с чем. И я фактически нищий. И нету у меня за душой ни хуя. И нет ни хуя, кроме души. И душа моя - это, наверное, только Хуй.

Вот, приехал. Станция метро "Варшавская". Зачем ныл всю дорогу? А? Поеду в метро (до "Новокузнецкой") буду сильный, взрослый и правильный.

Вот, еду. Я сильный, взрослый и правильный.

Этот роман будет написан о том, как я достигну намеченной цели. Цель такова: я всю жизнь искал свою девочку. В августе этого года я нашёл её. Это – Лисева, она же Ира Парфёнова, душа «ансамбля Новой импровизационной музыки». Ещё она поэт и прозаик. Самое же главное, что мы любим друг друга (чёрт бы побрал эти мерзопакостные словечки). Сейчас она в Германии, потому что ей плохо в России, а там хорошо работается и вообще их ансамбль там любят.

В январе я должен приехать к ней и забрать её сюда неизвестно на какое время. Жить ей тут негде, и я должен снять для нас квартиру.

На дорогу в Германию мне нужно 400 марок; около двухсот на жизнь там, а квартира в Москве стоит не меньше 150-ти баксов.

Всё это однозначно должно быть именно так. Сложность в том, что у меня нет за душой ни гроша. Но мне насрать. Я хочу и буду.

200 баксов, которые я заработал на ремонте одной квартиры на "Профсоюзной" уже потрачены. 50 отданы в семейный котел (будь он проклят), 30 ушли на "Вестник Другого Оркестра", а все остальные розданы как долги.

Однако, всё – хуйня, и к Лисеве я непременно приеду и сюда привезу.

И что бы всякие Киреевы не говорили, именно это, именно вот эти буковки мои, именно этот дебильный придурошный стиль, именно это и есть искусство! Даже нет. Это не искусство. Это голая Сущность. Новая Сущность! А искусство ваше - ГОВНО! И это ко всем относится. Ко всем вам, кто так искусство любит. Это я, Скворцов уёбищный, у которого нет за душой ни хуя, а всего надо! Это я, я всё равно буду делать всё то, что я делаю. Всё равно! И я буду победителем! Буду!

До студии добрался. Гаврилова застал. Вроде бы всё заебись. Песенки они свели ничего себе. Мне весело. Да, весело. Что я могу поделать? Да, весело мне. А через полчаса опять будет хуёво. Хочу к Лисеве. Она (ха-ха-ха) мой свет в окошке. Да, свет в окошке. Да, Лисева, ты мой свет в окошке. Хочу к тебе.

Я к тебе обязательно приеду. И "Достижение цели" - это правильный роман, и правильное искусство. И даже не искусство, а по-моему гораздо лучше.

Зачем я всё это делаю, пишу, выёбываюсь непонятно перед кем. Зачем? Устал я.

Вообще-то, текст самого романа начнется только в 9.30, 26-го октября, в день рождения Лисевы. Ей исполнится тридцать два года, и начнётся достижение цели. ("Карлики" - смешная песня. Хорошая.)

Я люблю тебя, Белка моя. Ты меня старше на девять лет, и это хорошо и правильно, а кто этого не понимает - тот мудак. И это не я примитивно мыслю, а вы все неискренни, когда выражаетесь сложно. И вообще, идите вы все (кто не понимает) на хуй! Нам с вами не по дороге. Идите на хуй, а мы прямиком в светлое будущее.

Да будет так! Ноль дистанции между мыслью и словом, между жизнью и искусством, между желанием и достижением! Так победим! Так победим, блядь!

А ведь был же я, был милый интеллигентный мальчик и книжки читал, и даже гулять не любил ходить. Любил книжки читать. Был мальчик. Несомненно был.

Вот вылез Гаврилов и сказал:"Вася пел, Борис молчал, а Максим..." Это всё потому, что я прямо на студии уселся и пишу о тебе, Лисевич, а Гаврюша свою песенку сводит. И ещё сейчас уже 22-е октября. Два месяца, как я тебя нашёл. 0.15 - в Германии четверть одиннадцатого. Я люблю тебя. Слышишь? Конечно слышишь.

Напоминаю, любой, кто смеётся над нами, мудак, в чём, конечно, не его вина. Что тут поделаешь? Скворцов - это Скворцов, Лисева - это моя девочка, а кто-то просто мудак. (Жаль, Белка, что я не знаю ни испанского, ни немецкого языков, ибо кажется мне, что многим твоим "иностранным друзьям" было бы очень полезно вникнуть в смысл моей последней сентенции.)

Только что перечитал написанное вчера. Я талантливый, хотя, оказывается, злой и нехороший. Многое неприятно.

Вот, например, ты,Лисевич, сие непременно прочтёшь и будешь меня жалеть, а я хочу быть большим и сильным, и мне стыдно за то, что я хочу, чтобы ты жалела меня.

Видимо, ни одна строчка этого удивительного романа не будет написана дома, как положено, за столом. Как вы положили, плохие такие. Я жалкий и мерзкий. Я себе неприятен.

Ты мне сегодня звонила из своей дурацкой Германии, и, наверно, подумала, что я тебе не рад, а я рад, очень рад... Только я дерьмо редкое, голова у меня пропащая, а вообще я наказание твоё, а ты - моё. Я люблю тебя и не могу без тебя жить.

Когда ты позвонила во второй раз за сегодняшний день, ты подумала, что я совсем тебе не рад, а я просто играл на фортепиано, чтобы спастись. Я всё делаю, чтобы спастись. И у меня тогда даже дух захватило, то есть я почти спасся. Тут позвонила ты - это всегда самое истинное спасение, а музыка -ложное, но ложное уже почти пришло, а истинное застало врасплох, то есть я охуел, то есть как будто меня ошпарили кипятком или, наоборот, облили холодной водой перед самым наступлением оргазма. Так что ты, Лисев, прости. Для меня нет ничего важнее тебя. Я люблю тебя. Всё остальное - чушь.

Я Лисеве сказал, что начал роман, который будет называться "Достижение цели", а она сказала: "Прямо - вперёд к коммунизму!" Да, действительно. И ничего страшного в этом не вижу. А хули? Да, вперёд к коммунизму! Прямиком в светлое будущее! Да будет так! Да здравствует маленькая Лисева!

Всё, что я пишу до 26-го октября, а сегодня только 22-е, – это только предисловие. Запомните. Запомните это. Роман начнётся 26-го, в 9 часов 30 минут. А в Германии будет половина восьмого. Запомните это. (Метро "Домодедовская")

Сейчас сидели у Жени Костюхина в гостях. То бишь я сидел. Выяснилось, что Ганя (женина девушка-вокалистка) как-то связана с неким Димой Глазовым, у которого, де, пианистка живёт в Германии. И всё, де, заебись. Сейчас приеду домой и проверю, не о тебе ли, Лисевич мой любимый, речь? Не про твоего ли барабанщика Ганя мне говорила? Чувствую, что скорее всего так и есть. (И опять Кошеверов с вечной фразой чужой: не мир тесен а прослойка узка. Хуйня. Хуйня. Всё хуйня - только Лисевушка – свет в окошке...) Скоро "Вестник" выйдет. Пащенко крутую обложку сделал. "Вестник" хороший будет.

А Ганя сказала, что по её мнению "Другой Оркестр" в Германии мог бы заработать гораздо больше денег, чем здесь. И вообще, ко двору бы пришёлся. Как ты думаешь? Впрочем, какая разница? То есть не то, что какая разница, что ты думаешь, а какая разница, пришёлся бы или не пришёлся.

Всё равно я точно знаю, и я достаточно образован, чтобы позволить себе так говорить - то, что делаем мы; то, что делаю я; то, что делает "Другой Оркестр" - не делает больше никто! (Ручка перестала писать! Представляете?)

А всё равно, никто не делает того, что делаем мы! Никто! И то, что делаем мы и наши друзья – это прямое продолжение того, чем занимались Великие! Только мы и ещё кое-кто продолжаем традиции Великих! Мы - наследники! Это наша, их кровь! И это воистину так! И это мой Миф! И это наш Миф! И я верю в него! И мы верим в него! И все поверят в него! И все поверят в него, когда придёт время! А оно придет! И так победим! И простите меня за лозунги! Я сам ненавижу их! Но мы победим! И вы победите! И все победят! И тебе, Господи,(кто бы ты ни был, Божественная Совокупность Случайной Хуйни,) спасибо, что засадил нас всех и меня в такое говно! Я выберусь из него! И все выберемся! Горячее сердце Данко, ебёмте!

Лисева, видишь, какая я у тебя охуевшая морда! Прости меня. Всё наладится. Всё будет круто.

Будет будет хорошо, будет будет хорошо будет будет хорошо будет будет хорошо будет будет будет будет будет будет хорошо! Революционный держите шаг!!!

Снобам сообщаю: я всё умею. Умею писать наряду с тем, что делаю по жизни попсовые песенки, красивые стишочки, сюжетную прозу и всевозможные статейки, но....... только это всё - хуйня, а делать надо, как сейчас!

Ноль дистанции, никакой дистанции вообще: ЖЕЛАНИЕ = РЕАЛИЗАЦИЯ = МЫСЛЬ = ДЕЙСТВИЕ = Я = ВСЕ = ВСЁ = Я = ЛИСЕВА = Я = ВСЕ = ЖЕЛАНИЕ = РЕАЛИЗАЦИЯ = МЫСЛЬ = ЧУВСТВО = КЛЮЧИ ОТ КВАРТИРЫ, ГДЕ ДЕНЬ-ГИ ЛЕЖАТ = КЛЮЧИ ОТ КВАРТИРЫ, ГДЕ ДЕНЬГИ НЕ ЛЕЖАТ = ТВОЯ ФОТОГРАФИЯ = ПОД ПОДУШКОЙ МОЕЙ = ВСЕ СНЫ НАШИ = БССХ = РАВНО

Утро. 23-у октября. Еду на работу. Станция метро "Парк Культуры" (Следующая станция "Фрунзенская").

Нашёл себе в этом тесном вагоне место у стеночки. Мне надо место, потому что мне надо писать "Достижение цели".

Видимо, кончилась эпоха моего литераторствования, кончилась эпоха написания этих милых грустненьких или веселых рассказиков. Кончилось время студенчества и интеллигентских экспериментов с формой. Кончилась форма. То есть, конечно, я немного лукавлю, но я стал другим и чему-то я таки научился, когда писал вполне литературные рассказки. (Последнее слово мне подарила Лисева. Правда здорово, "рассказка"?) Чему-то я научился.

Ты, конечно, знаешь, что ты мне снилась всю ночь. Моя Гёте смешная...

А вы, все остальные, не думайте, что я напоказ свои чувства. Вообще, что значит напоказ или не напоказ? Бедные мои зажатые люди богобоязненные. Не думайте обо мне плохо. Это нехорошо. Это плохо. Не думайте обо мне нехорошо. Сие некорректно. (Я вам скоро расскажу о "некорректном")

Думаете, мне нравится рассказывать вам обо всем, и даже о Лисеве моей, вопреки желанью ее? Думаете, мне хочется вам обо всем говорить?

Всякий дедушка Фромм желает думать, что именно того-то мне, некрофилу, и хочется подсознательно и исключительно так. Эх, бедный дядюшка Фромм, бедный Эрих, бедный я, преодолевающий смертную скуку, таки рассматривающий твой череп дурацкий. Бедный Йоган, бедная Хуйзинга, бедный Дарвин - бедная голая обезьяна.

Теперь о "некорректном". Я, как вы знаете, учился в московской школе № 112, потом в Пединституте, теперь в Лите, а в школе № 112 был охуенный учитель истории Михал Николаич Александров, по кличке Слон. Эту кличку дали ему, как я подозреваю, за внешнее и исключительно иллюзорное сходство со слоненком из мультфильма "38 попугаев". Однажды на перемене он застал меня за высматриванием моих же оценок в классном журнале и сказал, что сие некорректно. Вот, собственно, и все. Я люблю тебя. (Лисева.)

Сегодня 24 октября. Я надумал увольняться с должности экспедитора. Всё хуйня и мало .......

Я найду, найду денег, чтоб снять квартиру для нас с Лисевой и поехать за ней в Германию.

Только сложно уволиться от Кошеверова, ибо это как будто бы некорректно, а на самом деле некорректно совсем другое. Хуй со всем. Не будем об этом. Увольняюсь сегодня же и завтра же найду себе новую работу.

(Только что подумал о том, что роман "Достижение цели" - это роман о том, как я деградирую. Я уже не писатель, но (хочется сказать "БОЛЬШЕ ТОГО"), но на самом деле я, наверно, всё БОЛЬШЕ ГОВНО.)

Есть такие два слова: "Мне надо!" Больше нет никаких. Больше знать не хочу. я умный, интеллигентный, гениальное Скворцовище Я, добрый и сильный, я Лисеву люблю, гениальную белку мою. И думать неинтересно мне, кому это все будет читать интересно. Ясен хуй. Ясен хуй. И светел путь, и светла печаль, и Вифлеемская звездочка в дохристианском небе, и поебень полная, и все я позволяю себе. Дурак.

Завтра собеседование - раз, десять звонков по делам - два, десять звонков поделом же мне - три, в Ленинскую библиотеку идти - издательские коды для "Вестника" смотреть, "Вестник" к первому ноября выпустить, Лисеве послать - будет знать, что я здесь не хуи валяю, а дело делаю, то есть как раз хуи-то я и валяю, потому что я тебе, Лисевич, верный и преданный, как "рыжая собака", как меня величает Добридень, когда за что-нибудь сердится. (Станция метро "Тульская")

Вот, Белка, кручусь понемногу в нашем с тобой колесе и хуй валяю в штанах, на свои кровные трудовые деньги купленные, ибо ты далеко, и хуй мой ныне бездельник. Висит себе, как смешной обрубочек, другие хуи пинает (то есть, конечно, не подумай чего излишнего).

Все писаки (писатели) с возрастом вырабатывают какой-то такой "потаенный" стиль. В юности, в молодости своей дурацкой, они, писаки, эксцентричны, эпатажны, выёбисты, а потом вырабатывается такое холодное, даже незаметное сразу каменное такое достоинство фразы. И без выебона с одной стороны, а хуй с места сдвинешь. Такие фразы прямо такие - не фразы, а... СЛОНЫ.

Господи, дай мне сделать то, что я хочу! Точнее, прости Господи, дай денег, а там уж я сам разберусь. Ну, Господи! Ну, пожалуйста!

Маленький Белочкин, ты про меня, пожалуйста, плохого не думай! Я твой хороший! А если нет, то исправлюсь, только ты "не разблюбляй меня, пожалуйста". (Тебе ведь одной понятно, почему последняя фраза в кавычках, хоть и выражает самую суть м о е г о обращения.

Целую тебя. (Чувствуешь? (Целую тебя.)

Следующий день. Представляете, еду устраиваться на работу, а на правом носке дырка, и большой палец в ботинке - голый. (И как это мне вздумалось о таком написать, да ещё и с претензией!) И ещё боюсь, что придут контролеры и меня оштрафуют, ибо я, дитя вселенной, как всегда не имею денег даже на троллейбусный талончик. И жетон у меня всего один - до Шефа доехать. Шеф - это наш другой оркестровский гитарист. Шеф - это его нефункциональная кличка, данная ещё в школе. Может быть он даст денег за предыдущую совместную работу (ремонт частной квартиры).

"Только бы получилось устроиться на работу! Только бы получилось!" - хнычу я, как маленький пидараз.

Сейчас 14 часов 40 минут. В Берлине, а также в Дармштадте - без двадцати час. Завтра, в 9.30 по московскому времени - начало романа "Достижение цели".

10.

16.50 того же дня. Предпраздничного. Завтра день моей любимой Лисевы. С работой сегодня не вышло. Да и хуй бы с ней! Выйдет! Не завтра, так послезавтра! Выйдет! (Вот так я и моделирую из себя неизвестно что. Я слабый, но сильный. Я сделаю всё, как надо, Лисевич. Будь спокойна. Я люблю тебя!)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

"А"

(Пролог)

26-е октября 1995-го года. 9.45. Начало.

День рождения подкрался. Где ты? Я знаю, что ты придёшь. Да, это невозможно, но может ли быть иначе? Я люблю тебя, и ты сказала, что весь день будешь со мной. Где ты? От каждого прохожего жду, что это окажешься ты. Где ты? Любимая единственная Лисевица моя музыкальная, скорей! Я там, где ты велела мне быть. С днём рождения тебя! Твой Макс.

В день не по счёту 41-05, в тридцать девятом море Николай ногою качал. Забрезжил рассвет. На горизонте парусник показался. "О, алые паруса!" - подумал Анатолик.

В этот же миг игрушечная обезьянка Зосима озаботилась следующим. "Откуда что берётся?" - размышляла она целых сорок дней, а потом и вовсе впала в задумчивость.

"Рыба! Рыба! Гигантская рыба!" - закричал Александр Матросов. "Скворцов стал неинтересно писать" - сказала Мария Ильнична.

А вот доверчивая Маргарита Никаноровна Кудахтыкова, как водится, верила всему на слово и, в конце концов, дети сожгли её на костре.

А юный клёвый и смешной Данила Давыдов любит Барта и любит говорить о "гуле языка". Данила Никитич.

Хрум-хрумка, хрум-хрумка, я тебя съем! "Попизди ещё у меня!" - огрызнулась Марина Сазонова. Женя же молчал. Только улыбался, едва не плача.

Ветеран Куликовской битвы Дроздобород Степанидыч Блюмплюмцыцырищев обещал кому-то, татарскому воеводе Ебырову, пизды. Хорошей русской пизды. Хорошей русской пизды. Хорошей русской пизды. "Где возьму?" - думал впоследствии и так и не дал. Не вручил торжественный вымпел в похвальный момент. Ебонат же, с еврейской фамилией Распиздевич, матом ругаться любил, умел и лелеял, и флаг его реял на пустыре, на заводской башне...

Когда мне исполнилось семь лет, Веронике, которая старше Лисевицы ровно на три года, было тогда восемнадцать, и она мне справедливо казалась взрослой.Я держал в руках пластмассового Буратино (об этом подарке, надо сказать, почему-то мечтал), а она, смеясь, говорила мне, что я принц Максюхиан I.

"Почему, почему Максюхиан?" - спрашивал я. Не помню, что отвечала. О, женщины!

(Хочу в своём творчестве осветить все направления будущего мирового искусства...)

"Почему, почему Максюхиан?" - спрашивал. Не спрашивал, почему принц. А ещё Вероника была самым первым в жизни моей эротических фантазий объектом. Ведь недаром говорят: жизнь прожить - головы не сносить. Как писал Филиппов Игнат "... для выявления остального До"

Мартышка Чи-чи и игрушечная обезьянка Зосима повздорили и подрались, а потом бог наказал их обеих. Как же я люблю мэовскую прозу! Понял сие не далее, как вчера. Вы читали "Матрацные острова"? Прочитайте.

А Руслан Тимофеич все ж неплохой человек. Напрасно ты, Лисевич... То есть, конечно, ты права. Да. Ты права. Ты - любимая моя. Сегодня звонила мне. Хорошая. А со своей дороги я никогда не сверну. Ни-ког-да!

- Послушай, Чичи, Ира Парфёнова сегодня в шутку сказала Скворцову, что он глупый и маленький и вообще: детский сад, младшая группа, - прошептала Зосима.

- А он что? - как бы в шутку спросила обезьянка.

- Сказал, что она сама его маленькая и глупенькая.

- А она?

- Она сказала: "коне-эшшно", как по мнению Скворцова только она одна умеет сказать.

- Иди-ка ты, Зосима, на хуй!.. Вот, что я тебе скажу.

Я, знаете ли, на хлебозавод пойду. Сейчас решил. 0.50, 27 октября. Благо, опыт есть. Или в метро "рабочим без специальности". А политикой заниматься не хочу, хоть и предлагали вчера. Искусством хочу...

Нет. (27 октября, 15.50) на хлебозавод не пойду, и в метро не пойду. Политикой заниматься буду. Не хочу, но надо. Проще, проще просто надо ко всему относиться. Как сказал мне почти детства приятель Протасенко Глеб: "Жизнь - не простая штука. Она ещё проще!" А может и неверно. Хрен на блюде - глаза навыкате.

Слава Гаврилов, единственный из всех, читает "Псевдо" правильно. Уже вторая неделя пошла. Ах, как это верно! (Скоро ручка кончится.)

ПЕСНЬ О МОЁМ ЗАЧАТИИ

Рыбак и рыбка золотые на воду в сите покосились, а может в решете, и, гордо закинув голову за плечи, нашли-таки иголку в Сене и улыбнулись облегчённо. Затем вздохнули. Кошеверов. Река и звезды, и бюстгальтер, и тыща мелочей, и гвоздики - кому какой, а мне красивый, у меня, бля, красивый, говорю я: "Он золотой, слоновой костью отделал шляпку Вечный Мастер. Господь ему за это даровал дар речи, дар возвышенный и странный, и он, мастер этот злоебучий, играл с огнём и сейчас играет, и двадцать лет назад, и два ещё, и третий, короче , где-то, по моим расчетам, в весенний месяц семьдесят второго года он этот гвоздик тыкал знаете кому?"

Заблестела на солнышке леска. Чичи облизнулась. Зосима же грелась на солнышке и чесала себе свой пушистый лобочек. Потом сказала маленькая сплетница: "Скворцов, отец наш небесный, сегодня трахался во сне не с кем хотел!"

- Иди-ка ты, Зосима, на хуй!.. Вот, что я тебе скажу. - сказала Чичи.

Между тем, Антонина Аполинариевна Музундуклова сварила кисель и склеила его посредством игрушечный обезьяний роток. Чичи надолго заткнулась. Даже Зосима прикусила свой игрушечный язычок.

И тут намотались рельсы на колёса, и те (эти) стали ещё более кругловатые и большие. И понёсся поезд над городом на высоте 135-ми метров над уровнем шпиля Адмиралтейства. Напрасно какая-то французская женщинка кричала "Авось!" Тореадор всё-таки заколол бычка.

- Ты жопу сегодня мыл, пиздюк? А, блядь? Мыл жопу, спрашиваю? А? Мыл? Ублюдок!.. - улыбнулся Андриан.

- Поставь самовар! - ответствовал Алкид.

- Мальчики, не ссорьтесь! Потрите мне лучше спинку, пожалуйста! - попросила Анжелика Ульянова. И Зосима попросила, и я там бывал, мудак-человек.

Катя, сегодня в 23.00 увидимся в клубе. Как ты там? месяц не общались с тобой. Прости. Закрутился с какой-то хуйней. Ни черта не добился. Пока. Пока не добился. Не думай - добьюсь.

Лисевочка, моя девочка любимая. "Привет! Пиво, я думаю, лучше в холодильник поставить." - это я Вове с Шефом. Бирюлёво-товарное.

Я не знаю, правильно ли это. Правильно ли то, что я хочу сейчас сделать? Лисева, я люблю тебя. Ты самое главное, что у меня есть. Ты самое моё главное. Ты - это я. Сегодня, 28-го, я здесь. Там, где ты уже просила меня быть 26-го, в день твоего рождения, в 9.30.

Сейчас 4 часа 45 минут. Я на пути домой, пешком из такого-то клуба. У меня нет ничего, кроме тебя и моей рыжей дурацкой жизни. Я не умею ничего, кроме того как забавно жить. Но, верите ли вы мне или нет, я живу для вас. Жизнь свою, смешную весёлую картинку, я рисую для вас. Я хочу, чтобы картинка была красивой. Можно даже сказать, прекрасной... Но... на мой манер.

Я люблю тебя... 4 часа 50 минут. Я люблю тебя... 4 часа 50 минут. Я люблю тебя... 4 часа 50 минут. Я люблю тебя... 4 часа 50 минут.

О РАЗНИЦЕ В ВОЗРАСТЕ

Любая в голове строка пустое раздраженье вызывает. Бурлит, бурлит в реке река, а небо ни о чём не знает. И как пустая благодать мне в руки вложена Законом? Ёб твою, ёб твою мать; волк волку - волк, вороне ворон-бог послал кусочек сыру. Эразм, граф Роттердамский, кись-кись-кись, котёнок - кисонька, собачка - носорожек, семь ангелов, печать, сургучница и море разливаное, кисель, коловерченье, рек струеньне, о, боги, боги! Кура Ряба, дон Кихот и обезьяны-бандерлоги, бендеровцы и Мауг-ли-отец, Багира-сын... Шёл двадцать третий год скворцовой жизни (заканчивался) - начинался тридцать третий парфеновский...

Я иногда позволяю себе такую фантазию: где-то в каком-то будущем я говорю кому-то: "Ты, де, не смотри, что сейчас так всё охуенно. Трудно представить себе, что 5 (10 (15 (20))) лет назад мы сидели в такой жопе! Будь уверен в себе, и, как мы, добьёшься всего своими руками ". Вот такую иногда себе фантазку я позволяю. Эх. дурак я, дурак...

Вот оно, блядь, смешное моё - мой парадоксализм (не хочу сказать парадокс (пардонбокс). Извините, коробка.

Сижу я на семинаре в литературном институте. Обсуждаем мы творчество девочки Илоны. Она маленькая и смешная. Почти красивая. По-своему даже вполне (красивая).

Вот такое я рыжее какашко. У Илоночки такая важная жизненная минута. Так всё для неё сейчас важно. Кто, чего скажет ей, девочке глупой, про рассказики её. Улыбается столь нервозно. ещё нетронутая толком шея краснеет, а Скворцов-говно "тихо делает своё дело". Как стыдно! Прости меня, господи! Прости меня, господи! Прости меня, господи!

А всё-таки, как я от вас далеко. Как далеко. Господи. Как далеко. А вы, козлы, козлы, козлы, о смерти, о любви... ещё о Шиллере поговорите, блядь! И о славе, блядь, поговорите тоже. А ведь вы все - далеко неглупые люди. Зачем же вы забавляетесь этакой хуйней?

Продолжаем, стало быть, разговор. так сказать, разговорчики в нашем революционном строю. А забавная фразочка, да? "Так СКАЗАТЬ, РАЗГОВОРЧИКИ."

Да, мне и самому не нравится то, что я делаю, но и это, ей-богу, умнее всего того, что делает среднестатистический каждый из вас. Хотите, верьте мне на слово, а хотите, проверьте и так же, напротив, ещё вернее придёте к мысли:"Господи, как он (я) прав! Как он (я) прав!" И, в общем-то, не подумайте, что мне так необходимо признание моей правоты. Это не аксиома, но теорема, которую я уже доказал. И да, в самом деле, противен я сам себе, но человек при всём том далеко не плохой. И во многом противен я сам себе потому, что я действительно гений и, честно говоря, это уже многие вокруг понимают, хоть и не все осмеливаются себе в этом признаться. А вместе с тем, у меня в голове, опять же чёрт ногу сломит и я, порой, за человечество опасаюсь, ибо оно всё может от меня пострадать как нЕ хуя делать...

Ещё я скоро буду жить отдельно, и ко мне в декабре, наверно, приедет Парфёныч.

10.

Неприятный Скворцов жил не в лесу. Он был вполне хорошо и добротно вскормлен и, можно сказать, воспитан. А жил неприятный Скворцов не в лесу. И вскормлен он был вполне хорошо и можно даже сказать добротно.

Феноменально удивительная Ира Парфёнова жила вообще непонятно где. Свою квартиру в Зелёном городе (это там, где разворачиваются события первой книги трилогии Николая Носова про Незнайку) она оставила мужу, и теперь временно проживает на территории бывших разрозненных германских княжеств. То в Эссене, то в Дармштадте, то вот в Барселону глупая моя собралась. Зачем ей всё это?

И ведь надо сказать, что и у Замечательного Скворцова дома практически нет. Вот сейчас, например (к примеру сказано будет (не при Каине)) он, Скворцов или, как его называет Добридень, Скворцуль, вознамерился жить у Шефа, в комнате на «Тульской». (Вот, кстати, и она, Тульская метростанция.) А ведь это небезопасно. Серёжа человек клёвый, но ведь обязательно когда-нибудь какую-нибудь пакость (естественно в шутку) про то, что Скворчик, маленький я, в его комнате живу, скажет. Обязательно. Бля буду. "Ой, будешь!" - Добридень бы засмеялась.

Что хуем-то мясо собачье жевать?! (Что это я сморозил такое?) С другой стороны, клёво. Поэтично даже, я бы сказал. Такое, блядь, сотворенье из ничего, а всё, блядь, красиво. Э-эх-ма!!! Гуляй, домашние!

Да, не удивляйтесь, я люблю писателя Горького, и Чернышевского, и Герцена. Ранее (теперь уже сильно ранее) не любил, а теперь понял, что они охуенные были люди. Тоже, как я, срали на всё и "тихо делали свое дело".

Криминальная психопатия. Ой, Лисевич, почитаешь сие и, наверно, не станешь больше со мной дружить. Дружи! Дружи со мной, пожалуйста, всю жизнь! Я люблю тебя! (А языком я болтаю так, между дел. надо же как-то до твоего приезда время занять, а?)

11.

И все-таки мне доставляет определеёное удовольствие тот непреложный факт, что "Вестник Другого Оркестра" всё-таки вышел, и уже вчера, 1-го ноября, (как и было намечено), я держал в руках его свежие, пахнущие типографией номера. Да, признаюсь честно, это очень приятно.

В начале августа идея создания своего журнала как-то случайно забрела ко мне в голову и в довольно сумбурном виде, а теперь, бля, всё готово уже: настоящие буквы, статьи, обложка, Пащенкой разработанная. Клёво. И презентация (это глупое аляповатое слово) в воскресенье.

А с другой стороны, плевать я хотел на всё и все эти "вестники" грёбанные, как Парфёныч сказал бы. И зачем же это ты так далеко?..

Смешно. Вокруг куча народа, а я сижу себе, не дуя в ус, пописываю. Можно даже сказать, тружусь. Смешно. метро, женщины, сумки, пиздня, бабки. Смешно.

Упорно не хочу над собой работать. Уже природа надо всем, чем надо поработала. Выросло уже весьма своеобразное Скворцовище. Моя же задача теперь - правильно Скворцовище отобразить, рассмотреть как человека, явление и трагедию. Я - никто. Я - биограф Максима Скворцова, рыжего пиздюка...

И это правильно. Я сие почти точно знаю. Я, ебёмте, по всем тропкам-то походил изрядно себе, а теперь вот своей дорожкой один совсем. Бреду-с. Только вот джаз играть не умею, да и срать на него хотелось бы, хоть и кое-кого ценю. Иначе сказать, высока оценка моя.

Что же это я всё не то да не то. А может (надеяться хочется) уже давно всё своим чередом? И правильно так, и именно так и правильно? Может быть уже всё хорошо? Может быть меня Боженька избрал ужо, на миссию определённую утвердил и просто, такое говно разнообразное, что мне на головушку постоянно прыг - это всё последние испытания перед окончательным благоденствием? Хочу, чтоб это так. Мне бы хотелось того. Мне бы по небу летать хотелось. Мне бы к Лисевке моей бы хотелось, и к ней, в тепло, туда, и обнять и рядышком так слишком человечески под утро морозное сну бы предаться мне. Хотелось бы. (Последние строки, пожалуй, вполне ничего себе. Нравятся даже.)

И ещё хочу такую серебряную ракету построить и полететь, и Циолковушку за жопу-то взять - куда как хорошо! (Кто-то там из почти мужественных детей надо мной козлетонными голосками поют по-собачьи смешно, отрывисто то бишь: "Карл Фридрих! Карл Фридрих!" Какой из них? Иероним? Иероним ли, Иоганн Себастьян ли?)

Бах-буба, Бах-буба, Бах-буба, хрюк, хрюк, хрюк. Вова - толстый бас-гитарный ребенок на спор обещал свинью выебать. Глупый ты мой поросёнок. Хрю-хрю, бля...

12.

Не кашляй! А ты не кашляй, маленький! Ты, маленький, не кашляй, а то большим станешь. Я вот, уже большой, сейчас на троллейбусе № 15 еду в свой бывший Пединститут. Смеяться, блядь, ведь тоже надо уметь. И вообще, лучше бы уметь, нежели чем. (На синтаксисе Скворцов-то и выезжает, как правило. На правиле верхом - гип-гип-ура и правилом же погоняет.)

Вчера беседовали по телефонке с Лисевкой, а она мне стала девочкину ерунду, мол, нет подпитки, нет каждодневных прикосновений, вдруг, дескать, всё рухнет прямо-таки в омут уёбищного безличного одночасья. Что же ты, девочка моя, глупая-то такая? И так всё не бог весть (не ведает, в смысле) как хуёвско и надо бы добавить, что просто слишком по-человечески грустно и неприятно. Оба бездомные мы, живём у друзей, и в чём парадокс? Друзья-то, они вроде, казалось бы, такие же, как и мы: умные, всё понимают, но у самих-то у друзей есть и дом и вообще всё о'кэй, а у нас с Лисевушкой, видимо, будет не дом, а только дом-музей, да и тот посмертно.

Тебе, Лисевушка, наверно, смешно любить маленького двадцати трёхлетнего мальчика. Он (я) такой пылкий, по-юношески, бля, целеустремленный такой, бля, гиперсексуальный, я бы даже сказал, и, естественно, понимающий, что он ужо большой и значимый и даже тебя, "джазового" Лисевича, старше, ибо Лисевич "джазовый", как ни крути, маленькая девочка глупая (что, кстати, подтверждается вчерашним телефонным разговором) и прочее удалённое в данный момент, если вспомнить о расстояниях.

А вокруг одни неторопливые козлы. И я среди них смешное смурное Скворцовище. О, да! Как писал Юра Сорочкин, он же Владимиров Станислав, кавалер: Я - памятник себе! Точнее говоря, Я (я) – памятник себе!

Я рыженький нытик-цветочек. Кстати, вчера неделя минула с тех пор, как Лисевичу тридцать два стало.

А ещё бабушка в троллейбусе молодежь ругает:"Книги не читают - одни пластинки покупают, а там такая дурь – бабы голые!" Что бы ты бабушка, бывшая голая баба, понимала теперь!

13.

И прежде всего, ежедневно меня поражает мысль, что упущена мало-помалу, но бесповоротно уже, целая скворцовичья жизнь, в которой я - автор НОРМАЛЬНЫХ литературных рассказов, которые все НОРМАЛЬНЫЕ люди читают и не нарадуются...

14.

А сейчас, спустя целый день с последней записи, хочу сказать всего лишь несколько слов: сегодня 4-е ноября (простите, уже пятое) 0.25 минут. Я еду с праздника Миши Дренделя, который уезжает в Израиль на ПМЖ, и посему созвал к себе гостей. Только что из поезда вышли Шеф с Зубром, а я еду до "Тверской" - пьяный, впервые за последние полгода по-хорошему пьяный, счастливый (а хули, завтра презентация первого номера "Вестника Другого Оркестра", который мы с сотоварищами довели до стадии вполне себе журнала от стадии случайно промелькнувшей в моей голове мысли там, в каком-то далёком августе) и ре-петиция сегодня была удачной, но, прежде всего – сегодня я уверен в одном! Лисева приедет ко мне, и всё будет у нас хорошо. Я люблю её. И очень-очень хочу. Да! Да! Да! Хочу тебя!!! (Если что, простите меня, ибо я пьян. Спокойной ночи. Мне же ещё идтить от метро до дома и задумчиво, блядь, курить сигарету "Мальборо".)

15.

Юра Владимиров на презентации "Вестника Другого Оркестра" подозвал Гаврилова к себе и молвил: "Я написал несколько новых текстов. Их ещё никто не читал, но... я уже написал их. Только с собой нет - они в компьютере у меня." А Гаврилов спросил полуехидно: "Что (запятая) отпуск кончился (вопроси-тельный знак)" "Да, – Владимиров ответствовал, – наверно (запятая) кончился (точка)

А мне он в ответ на предложение написать какую-нибудь статейку для "вестника" сказал, что "понимаешь ли, Макс, я не знаю чего, я ничего не хочу, мне ничего неинтересно." Я ему говорю:"Да это всё интеллегентские слюни и хуйня. Я тоже, например, ничего не хочу, и мне тоже ничего не интересно", а он мне: - нет, ты вот чего-то делаешь! И все, и все, и все вы так! И даже Лисева моя. Все вы не понимаете, что мне надоело ещё больше, чем вам, потому и делаю. И делать буду! Тоже мне, придумали себе Скворцова, которому больше всех надо и кому энергию девать некуда. Смешные, смешные, смешные, смешные вы все и глупые. Будь по-вашему: Я - Скворцов, которому больше всех надо и так далее... Будь по-вашему.

И Пащенко к тому же в темноте, к тому же Гаврилову, что мне, конечно, всё передал тот, как бы он (Пащенко) подкрался и сказал что вот это всё, что делает Другой Оркестр, "Совместное предприятие" и он (Пащенко всё тот же) - это, мол, всё такая самозащита от того, сего, прочего, а, видимо, надо, чтобы творчество всё же выходило за рамки самозащиты, и вообще, он, этот Пащенко, много ещё такого же одинакового говорил, не понимая...

Глупые, глупые! Вокруг меня сплошь глупые мальчишки мои любимые и несчастные наши девочки, которым Бог послал таких глупых маленьких друзей мужеского полу, и они, эти бедные девочки наши, идут с нами рядом, и мы им нечаянно всем уже крышу совсем-таки снесли, а они, глупенькие девочки наши, храбрятся, будто им все нипочём, а на самом деле, простите нас, девочки.

Хотя, конечно, девочки - это девочки и они нет-нет, да скажут что-нибудь, что, дескать, мы – глупые мальчишки, хуйнёй страдаем, но все ж идут за нами, самые лучшие наши. (Кстати говоря, бедный Вова Афанасьев не понимает в этих строках, которые читает сейчас, ни хуя, потому что не тех женщин любит, а, впрочем, просто ему ещё не встречалась, а может, напротив, потому и не встречалась, что он не то ищет.)

16.

И подумаешь вдруг, как сегодня, господи, да на хуя ж всё это надо?!

Заебался я. И чем больше заёбываешься, тем весомей необходимость действия. Что же это, блядь, такое! Отчего же так много слов "блядь" на... Чем же это я занимаюсь? Я как один Я, строю; Я как второй - ломаю; Я третий издалека посматривает на предыдущих меня и снобистски улыбается, а вот, например, я четвёртый просто подходит и раскручивает всем троим пиздюлей, уже ни с чем таким смешным не считаясь, а пятый плачет себе в уголке, в лучших чувствах оскорблённый непрерывным и животным Желанием шестого, беспрестанно мучимого похотью.

Обезьянка Зосима, Карик и Валя вошли в удивительный зеленоватенький садик, и тут всех одолел характерный недуг. Подойдя к роскошному озеру, занимавшему добрых три четверти сада, они увидели раскачивающуюся на фонтанных струях Чичи. "Гип-гип-ура!" - воскликнули путешественники, и не послышался им с небес глас божий. (Читатели и читателки, обратите внимание, как хитро построена последняя фраза. Видите, одновременно и "да" и как бы "нет", то есть - нет, не послышался, то есть так и не услышали они его глас, или нет, не послышался, а на самом деле... действительно прозвучал. Так-то, блядь.)

17.

А маленький был, регулярно на прогулки выводим был (выводяем), и там стучал, стучал игрушечной лопаткой своей по чужим куличам. Разрушал их. А мама ещё пуще была: в три-четыре-пять лет, из года в год, разрубала детской, но уже железной тогда лопаткой своей чужое, одервеневшее на морозе, бельё. Случались скандалы. Но всё равно никто ничего не понимал, и сейчас не понимает вокруг.

Белжеларский Евгений (Отчестворек.) со мной курил у входа в метро "Пушкинская", собираясь направиться из гостей у меня к себе восвояси. Я ему рассказывал, потому что уместная была situation, что роман новый пишу, называется "Достижение цели" и что "Псевдо" - по-моему роман клёвый получился, а "Достижение цели" - похоже, говно, о чём я в нём прямо-таки и пишу. И Женя, филолог, сказал, что это здорово, что он такого в литературе ещё не читал, когда прямо в тексте говорится, что данный текст - хуйня, а вот какие-то там иные тексты хороши и так далее со всеми последствиями.

Что же, собственно, до достижения цели, то всё, естественно, по нулям. Мне нужно 10 баксов на медицинскую страховку и 20 марок на визу. Иначе идти в германское Посольство бессмысленно, а денег нет ни хуя. Спасибо, хоть проездной билет. Есть. Спасибо.

Что вы на это скажете?

ХОЧУ, ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ПРЕВРАТИЛАСЬ В СМЕРТЬ В ЛУЧШЕМ СМЫСЛЕ ЭТОГО СЛОВА !

18.

Бесцельное моё существование. Ёбти-мати - шли обезьяны игрушечные в последний серьЁзный бой. И что вы думаете? Нет, не Запад и Восток противостОят друг друга. Нет. Не третий мир и первые два уёбища по разные палки концы. Нет. Но мир детский, игрушечный, охуенный мой детский мирок и взрослая нешуточная поебень. Вона как всё! Так-то вот! Вот в чём кОнфликт.

Шла Чичи, обезьяна босАя, переходила Сиваш, гнилое хуёвое море, и Максюшка (ещё не Скворцов) маленький, играющий, будто он красноармеец: Фрунзе какой, чьим именем много позже станцию метрополИтена одну обозвали, ближайшую, кстати, к Пединституту, где уже взрослая особь Скворцелли училась нехитрой для такого, блядь, молодца филологической, бля, научке.

Серёжа Большаков (опять же - гитарист Другого оркестра) как-то так (раз) однажды, бля, пошутил, что, дескать, мать моя родила чудовище. А я не чудовище, нет, я Лисевку мою люблю, музыкальную белочку. Надо сказать (а может не стоит? (Нет, отчего же? Изволь уж! (Ладно.))) Мила, моя первая женщина и, как это водится у воспитанных мальчуганов, жена, в своё (то, далёкое, наше с ней время) шутила, что, мол, интересно, откуда это взялся такой вот зооморфизм в отношениях между, извините, влюблёнными. А, Белка, откуда что берётся? "Вот бы знать", как Дулов, мой лучший друг, говорил, и в "Псевдо" что, в свою (а в чью же еще?) очередь, воспето было...

О, песенки-песни - белые слезы пиписи. (На красных, иногда розоватых, цветах.) О, полюшко-поле! О, первая пьеска, разученная мной сколько? - лет уже восемнадцать назад. Мог бы уже стать джазовым пианистом или рыженьким Рихтером. Не стал. Кем стал? Стал любить. Полюбил моего смешного "новоджазового" Лисевича.

Полюшка-Поля. Севастополь. Мама мне много тому назад в троллейбусе, когда сынишку в музыкальную школу: "В каком городе заключено имя одного мальчика и ста девочек?" Я сел в лужу. А она тогда: "СЕ-ВА- 100- ПОЛЬ!!!

19.

Вот, бля, видишь, Живова Катерина, дружище, охуевший дегенерат Максим Барбаросса, кропает всего лишь второе "Псевдо". Рыжий я Деградант! (Людям попроще советую взять на заметку: ДЕГРАДАНС. По-моему, охуительный можно сформировать новый стиль.) Одним словесом, ёбс-ёбс - кукушечка.

И как же это было бы клёво - накопить, накопить энергии: "Вестник Другого Оркестра", мои романы, музыка моя и тех, кто тоже хороший, то бишь Белка моя, "Сахар - Белая Смерть", "Пагода", "4'33", ещё кто-нибудь ("СП") и ещё кто-нибудь ("СП"), и ещё кто-нибудь ("СП") и грянуть в один прекрасный пасмурный день!

И ещё бы снять перманентный такой сериал о жизни моих друзей, подруг, да и что уж греха таить, обо мне самом - и никаких тебе "Марий Антуанетт", никаких "Мариэлен", а чтобы каждая домохозяюшка смотрела по вечерам наши пьянки-гулянки, нашу работу на студиях, наши акции, перформансы, наши слёзы, жизнь и любовь, и как я хуй перед сном дрочу и сразу после дюже грущу о личностной, духовной разобщенности "человеческих тварей" (это уже девочка - Леночка (Бехчанова), у которой ещё есть клевая шизоватая повесть, где один из героев - некто Рыжий Макс (не подумайте, бля, чего! Это просто совпа-дение.))

Сегодня 7 ноября 1995-го года. С вами был я, Скворцуль, как говорит Зубр.

20.

А пал я достаточно низко. Знаете, чем я занимался сегодня весь день? Я играл на фортепиано, сочинял своё и ещё выучил пару пьесок Эриха Сати. Но не это важно. Смешно же и удивительно то, что я четырежды выходил на лестничную клетку, выбирал из пепельницы "бычки", ссыпал оставшийся табак во вчера налаженную наконец трубку и всё это говно упоённо курил. Вот так упал...

И ещё с сегодняшнего дня у меня окончательно две ипостаси: Максим Скворцов и Ира Парфёнова.

Это случилось так. Утром в почтовом ящике я обнаружил открытку от Лисевича и моё же к ней письмо, почему-то вернувшееся ко мне, будто это я - Лисева. Я так и, недолго думая, рассудил. Представил себе, что я - Лисева и вот мне от любимого моего маленького плюшевого медвежонка Скворцова пришло письмо.

С замиранием сердца я, Лисева, вскрыла конверт и прочла длинное письмо от моего любимого. Вот так. Вот так-то вот мы ошибки мироздания исправляем и будем впредь!

Ты Скворцов смешной, мой любимый, говорю я, Лисева, мне, Скворцову смешному. Вот ты (я) говорила "включаться, включаться" - вот и я теперь знаю, как это, но о чувствах сейчас не хочу. Ты знаешь...

Забавно же ещё иное: моё письмо и твоя открытка пришли ко мне в один день, а, следовательно, вместе совершали соответственный путь.

Тётя Почтауси взяла двух таких маленьких Я и понесла к СкворцулЮ в ящик. А они сидели в сумке, в упаковках бумажных, на самолёте даже, наверно, вместе летели и болтали весело, грустно и… трахались. Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу.

Не обижайтесь, люди, что не все вы попадаете ко мне на страницы. Это просто случайность. А как же можно без них! Хрю - хрю.

Хрю - хрю.

21.

Я знаю очень мало. Хотя и начитан (клянусь Богом (ха-ха)). Но достоверно помню одно, если, конечно, а где "конечно" - там и "естественно", так выражаться позволительно если, а? так значит (что значит?) если, конечно, позволительно таким образом выражаться: достоверно помню одно: это в какой-то сказке Бианки ли, Житкова ли, Паустовского, как две лягушечки упали в кувшин с молоком (простите, со сливками), и одна утонула, решив, что борьба бессмысленна, а другая лапками-то дрыгала всё - и, в конце концов, под ногами у ней стала нарисовываться твёрдая почва. Иначе говоря, масло, бля, взбила лягушечка и... осталась жива. Так что, срать я хотел на всё! Будет, будет, как я хочу. И увижу тогда, что то, что хочу я - это хорошо! Увижу!!!

А сейчас, во сне, ночью сегодня хотелось выйти на середину комнаты и, упав на колени, молиться, плакать и призывать:"Чичи! Чичи! Чичи! Детство моё! Обезьяны игрушечные, вернитесь за мной! Заберите меня в пещеры к себе! В джунгли! В джунгли нашего рыжего детства заберите нас, игрушечные обезьяны! Лисева! Лисева! Лисева! Чичи! Чичи! Чичи!"

А когда проснулся, проснулся пристыженным. Сам себя. Себя пристыдил. Ёбаный в рот! Помню, как мой дядя Игоряша впервые при мне, будучи пьяным, выругался: "Ёбаный в рот!" А до тех пор я, глупый, думал, что так только мальчишки в центральных школах ругаются. Ошибался...

22.

Только что я сбегал с лестницы (был у Кати в гостях) столь интенсивно (ибо спешу), як будто мне не сорок пять лет... (Мама старше меня всего на два года. Не стоит здесь удивляться.)

Я вам скажу, как мечтается мне. Мне мечтается сяк. У меня есть мечта. Я хочу маленький аппаратик с большими возможностями, подобно тому, как хотелось мне в "Псевдо" крутой компьютер.

Аппарат хотелось бы следующий иметь: то есть некоторое устройство, бля, которое (оное) позволяло бы ликвидировать известный, богонеугодный разрыв между перманентным течением маленьких милых мыслей моих и этими глупыми буквочками, кои уже страницу целую беспрепятственно можете вы наблюдать (бля) (по ритмике - Бродский какой-то, ебать-колотить и и из-за "банки какой-то халвы просто на хуй убить, и все мы, конечно, и естественно это, что все мы, конечно, естественно, немножечко - чайную ложечку очень даже вполне себе и вполне ничего, в некотором роде, извините, волхвы.

Так вот, значит быть (это специально: вместо "стало быть" - значит) аппарат. Аппарат или то, что все мы немного волхвы? Нет уж, нет, аппарат. Нет уж, нет, аппарат. Нет уж, нет, аппарат - триединственный принцип. Третий брак - и вот, наконец, "на ура". "Отыграли мы "на ура"", как писала Лисева, как писала Лисева моя, "на ура" отыграли. Ва-ва-ва-ва-ва-ва. И ещё помню, читал я у Бабеля, а там, бля, в рассказе каком-то что-то о том, бля, как кто-то (баба какая-то) просит кого-то (мужа):"......., поцелуй ваву!" Да, да, да! Да-да-да, с удовольствием, в самую ваву тебя поцелую. Да-да-да, отыграла ты на ура. Да-да-да, иду вот домой - ждать твоего звонка. Милая. Ты.

23.

Бледная ручка. Шариковая, имею в виду. Троллейбус трясется. Номер ему тридцать первый. Я, господи, или, вполне может быть, НАОБОРОТ. Чем меньше похоже на что бы то не будет, тем более мы - это мы. Мы хороши. Я - маленькая Лисева. Я вчера не смогла. Вчера, какого-то ноября, я не смогла позвонить моему любимому. Сейчас происходит процесс раскачки. Я же - Лисева. Я идентифицированна со Скворцовым 8-го апреля 1995-го года, о чём он писал. Мне было тогда 31. Я идентифицированна со Скворцовым 8-го апреля. Была я тогда не здесь. "Я знаю, что ничего не знаю", и вообще, я люблю тебя, потому что ты, не помню почему, но люблю, но люблю, ДЖ-30, клуб, где кажется, ещё можно, возможно то, что нигде никогда не ......., где все понимают в меру, но в сил (меру) никто ни чем не может помочь. А вчера прорвало. Отнюдь. Прорвало. И не трубу, и не Женьку Костюхина, у коего вчера день рождения вот-вот, что-то закончил. У коего, Жени милого этого духовичка-лесовичка ....... и мечта, и я, Лисева, я знаю её. Знаю ли я, с другой стороны, что я - это мы все: рыжий Скворцов, напримерушка, и его друзья и мои, и художник Володя, и ваву мне поцелуй, и непременно, и не тебе в пример, и всех вещей хрюхрюмерность, и ненависть также, а можно (безусловно можно) и этак и так. Итак, начинаем концерт. И потому отчёт отдайте себе, Джойсы, Сарот Натали или Волчьи Вирджинии, поймите вы, глупые девочки, книжек поборницы, бляха-блоха, здесь ей богу здесь не при чём!

И снова, де, вполне уместный, впрочем, вопрос, который минутами ранее, отнюдь не четыре-тремя-тридцатью, а просто несколько ранее уже что-то подобное происходило с каждым любым, в самом-на самом безделье, пусть оправдательном,но, ей-богу, безделье, крайне мало мужчин, которые, женской пизды властелины потенциально, так и не коснулись её во жизни своей, и женщин процент ничтожен. Тех, которые нежными ротиками, ебёна-матриархат, хуя ещё не коснулись. А сказал я к тому, что вопрос время от времени всё возникает один, советский такой, соц.артский, естественный, бля, именно вот: кто ж это будет читать? Кому полезно сие? Кто ж это будет читать? Кому полезно сие? Кому хорошо? А надо ли, чтоб было хорошо? А может быть лучше лёгкой пизды-international раскрутить. И стиль-то уж больно. Больно неудобоварим. Да, да, вижу, ебёмте. Давайте, давайте, давайте ебёмте слона, господа! Ах, Ржевский, майор Кюхельбеккер, он самый несчастный, замученный, бля, хуетой, хотел утопиться в пруду Цаскосельском, и был, конечно, Иннокентий Анненский последний, бля, опять-таки ублюдок.

Да нет, ни в коем случаЕ! Поэзию, бля, обожаю! (А ведь хотел сказать, что просто люблю.) Ах, Лисева! Где? Где? Я... тебя... Песнопения... О!..

25.

Ну, блядь, начнём! Я люблю сидеть в самой толчее некоего народа, серьёзно поглощённого каким-то очередным чуждым (о, да) чуждым, бля, мне поделом. Итак! Семинар в Литературном институте имени Горького... Мой семинар. Я тут, бля, числюсь в группе у Руслана Тимофеевича Киреева, бля. Лучшего места для работы над